Автомобиль тронулся и покатил вдоль улицы. Около ворот дома, где случился пожар, Семёныч притормозил и, высунувшись в окно, крикнул:

— Смотри, чтобы никто не прошёл внутрь. Я быстро прокачусь по делам, а ты — никуда.

— Та ти що, Семеновичу, куди я звідси подінусь? Я ж розумію. Не хвилюйся, я тут уважно простежу. Та зараз ніхто і не поткнеться, горить ще, — раздался в ответ старческий подвыпивший голос. (6)

Охранничек. Но то, что ещё горит, — это хорошо. И что, запаха никто не почувствовал?

— Ой, а куда мы едем? — спросила Оля, поднимая голову.

— Всё в порядке, — ответила я, — сейчас в милицию приедем, и там разберутся.

Она сползла на пол и глянула в окошко. Оглянулась на меня и спросила:

— Но ты ведь останешься со мной, мама Ева?

Я кивнула и прижала её к себе.

— Мама Ева? — хохотнул Семёныч. — Так сколько тебе лет на самом деле?

— Я же сказала: шестнадцать недавно исполнилось.

— Ну-ну, — проговорил участковый и замолчал, словно что-то обдумывая.

— Мама Ева, — сказала Оля, усаживаясь на скамейку рядом. — А у тебя ничего нет поесть?

— Ты чуть-чуть подожди, — ответила я. — Мы сейчас в город приедем и там сходим в магазин.

Надо было, конечно, у Богдана пару бутербродов выпросить, но теперь что уже об этом говорить. Деревня осталась в темноте, а мы ехали по ухабистой дороге, и единственным источником света были тусклые фары, которые били в разные стороны.

И это была не асфальтированная дорога, а узкая грунтовка, на которой два автомобиля разъехаться не могли.

— А куди ми їдемо? Ти, Семеновичу, не заблукав годиною? (7)

И Богдан заволновался, что мне в корне не понравилось. По ходу, участковый и не собирался ехать ни в какой участок.

Примечания:

1. Это что? Золото? Настоящее? Смотри, и написано на нём что-то.

2. Нет, через три дня возвращаются.

3. А кто ж у меня ещё может быть? Только коровы да козы. Да свинка опоросилась намедни.

4. Да ты что, Семёныч, какой из меня свидетель? Уже светает. Мне коров доить и выгонять их в стадо. Коз подоить и выпустить. Свинья, же сказал, опоросилась — клыки им подрезать нужно. Я же тебе только об этом сказал, а дома ни жены, ни детей. Только через три дня приедут. Нет, Семёныч, никак не могу. Ты пойми правильно.

5. Ну, если надо, то давай поедем. Только чтобы там не задерживаться. Мы хоть до обеда вернуться успеем?

6. Да ты что, Семёныч, куда я отсюда денусь? Я же понимаю. Не переживай, я тут внимательно прослежу. Да сейчас никто и не сунется, горит ещё.

7. А куда мы едем? Ты, Семёныч, не заблудился часом?

— Ми навіщо на старий кар’єр приїхали? — спросил Богдан когда автомобиль замер не доехав до высоких раскидистых кустов всего с десяток метров. (1)

— Выходи, — Семёныч хлопнул дверцей и облокотился на капот «УАЗика».

Богдан тоже выбрался из автомобиля и, несколько раз оглянувшись, приблизился к старлею.

— Это заброшенный карьер, — сказал Семёныч. — Недели через две сюда бульдозеры пригонят и зароют эту лужу. Понимаешь, о чём я говорю?

Он говорил негромко, но стекло в автомобиле оставалось открытым, и я слышала каждое слово.

— Ні, — ответил Богдан, — ти ж хотів до Миколаєва поїхати чи до Очакова, а завіз нас сюди. Що ти хочеш зробити? (2)

Голос у него звучал встревоженно, и, вероятно, хоть он и сказал, что не понимает, зачем они здесь, начинал догадываться. Мне-то уж точно объяснять не нужно было.

Я осмотрела клетку, но ничего подходящего — типа случайно завалявшейся монтировки или, на худой конец, отвёртки — не обнаружила.

— Да ладно тебе, — ответил Семёныч, — всё ты понял. Разделим золото поровну. Получишь десять тысяч и будешь молчать в тряпочку. Я знаю, кому его сдать. Всё пройдёт шито-крыто.

Десять тысяч — это поровну? Да он его грабил на ровном месте. Но для Богдана, видимо, и такая сумма была невероятно огромной. Если не совсем дурак, то начал бы «возбухать», во всяком случае, я бы на его месте поторговалась.

— Хочеш залишити золото собі? — заинтересовался Богдан, но его взгляд тут же поскучнел. — А дівки до міліції не підуть? Чи ти думаєш, що їм не повірять? З твоїм послужним списком можуть і повірити, принаймні за дупу почнуть трясти. І що ж тоді? (3)

— Значит, нужно сделать так, чтобы они не пошли, — ответил Семёныч, — тогда никто ничего не узнает. А здесь их никто и никогда не найдёт.

Ну вот Семёныч и озвучил. На золото потянуло, а избавиться от тел хотел чужими руками — если что пошло бы не так, чтобы вышку на суде не заработать.

Богдана будто током ударило.

— Ти що, Семеновичу? Ти хочеш їх тут утопити? І малу? У тебе мізки на місці? Свідком бути — це одне. Допомогти тобі — завжди, ти ж знаєш мене. Але вбити… Ні, Семеновичу, я на таке не підписувався. Я на це не піду. Ти ж знаєш, у мене дві доньки. І ти хочеш, щоб я це зробив? (4)

Нижняя губа Богдана начала лихорадочно трястись.

— Десять тысяч рублей, — придвинулся Семёныч. — Ты сумму услышал? У тебя какая зарплата на ферме? Шестьдесят два рубля? А тут — десять тысяч. Ты говорил, что через пять лет хочешь отдать дочку в институт. Так она что, в общежитии жить будет? Ты так мечтаешь о её будущем?

— Ні, Семеновичу, навіть не вмовляй. Гроші великі, але я за них гріх на душу не братиму. І не вмовляй. Ні, і ще раз ні. (5)

— Грех он на душу брать не будет. А кто против Гришки на суде показания дал? Он уже два года в Магадане дома строит. Хочешь за ним вдогонку поехать? А как его жена узнает, что ты на суде всё врал, что будет? За дачу ложных показаний ты на три года запросто загреметь можешь, и что тогда будет с твоими дочками? Тут их со свету сживут. Ладно, жадная твоя душа, получишь пятнадцать тысяч. От сердца отрываю. Ещё ведь неизвестно, сколько нам за золото дадут, а ты уже жирный кусок в карман положил. Ух, ловкач какой! Значит так, сейчас я…

Богдан с перекошенным лицом отступил на два шага назад.

— Це зовсім інше. Я його не вбив. І ти сам у цьому брав участь. Сам диктував, що треба говорити. Ні. Я навіть за двадцять тисяч нікого вбивати не стану. І не вмовляй. Краще з ними домовитися. Може, їм теж якусь частину дамо, і вони мовчатимуть? (6)

— Ну и дурак, — беззлобно сказал старлей, и у меня отлегло от сердца.

Делать ещё два трупа совсем не хотелось, да и кто его знает, как бы вышло. А вдруг у идиота совсем крышу снесло и он воспользуется пистолетом? Потом пульку выковыряет — и до свидания.

— Ладно, садись, поехали в Очаков, — сказал Семёныч, но, едва Богдан повернулся к нему спиной, нанёс сильный удар. И мне показалось, что в утренних лучах солнца сверкнуло лезвие.

Оля вскрикнула, прижавшись лицом к сетке, но я тут же притянула её к себе, закрывая ладонью глаза.

— Мама Ева, — воскликнула девочка, пытаясь освободиться от моей руки, — он его убил? Да? Я видела, как он нож достал из кармана.

— Тихо, — прошептала я, но Оля возбудилась не на шутку.

— Он нас тоже убьёт, мама Ева, он нас тоже убьёт!

Глаза у Богдана закатились, и он медленно осел на траву.

— Дурак, — сказал Семёныч и, присев на корточки, стал вытирать лезвие ножа рубашкой покойника, — не захотел взять долю — ну и иди вместе с ними.

— Ты псих, — сказала я громко, — тебя посадят.

— Кто посадит? — в голосе Семёныча послышались нотки веселья. — Здесь вас никто не найдёт, а через неделю всё зароют, и в голову никому не придёт искать.

— Я знаю, где этого золота много, — попыталась я договориться.

— Может, и знаешь, — согласился он, — но мне и этого хватит на всю оставшуюся жизнь.

— Ей всего семь или восемь лет. У тебя рука поднимется?

— А уже ничего не поделаешь, — ответил Семёныч, — придётся и от вас избавиться.

— Ну ты и урод, — сказала я.

— Ругай, ругай меня, — кивнул старлей, — можешь матом. Мне так легче будет.