— Блин, — возмутилась я. — Мотоцикл на хрена топить?

Все промолчали, только капитан, оглянувшись, сказал:

— Новый купишь, если повезёт.

Я проводила взглядом мотоцикл и, когда раздался всплеск, поморщилась.

Стало понятно, что и сама могу угодить в воду. Учитывая, что противоположный берег был метрах в десяти, можно было предположить, что это канал, и вероятнее всего глубокий, раз они так смело сбросили «жигули».

Капитан вытряхнул на землю всё из моего рюкзака и присвистнул, подняв пиджак с наградами.

— Настоящие? — спросил он, подсунув пиджак мне прямо под нос.

— Разумеется, — ответила я.

— И кто же ты такая?

— Во внутреннем кармане документы, — сказала я.

Он выудил удостоверение, права и паспорт. Они все сгрудились рядом и принялись разглядывать.

— Не нравится она мне, — подал голос рыжий. — Мутная какая-то.

— Шестнадцать лет? — спросил капитан, с сомнением глядя мне в глаза. — И за что такие привилегии?

— Долгая история, — ответила я.

— А мы никуда не торопимся, — усмехнулся капитан. — Попробуй убеди меня не отправить тебя вслед за твоим мотоциклом.

Выдала текст, условно приближённый к правде, и отвечала на вопросы вполне уверенно, но наручники так и не сняли, хотя я и сделала пару призрачных намёков на то: чего меня опасаться?

Не сработало, да ещё и держались на разных углах атаки. Но я и не собиралась сопротивляться. Пока не собиралась. Хотелось оказаться у них в доме, чтобы потом не допрашивать никого, и чтобы автомобили не остались на канале отсвечивать. А то, что они не бросят меня вслед за мотоциклом, — была уверенность. Стояли в сторонке и обсуждали, как добыть золото, вот только никто из них, насколько я поняла, не имел понятия, что такое акваланг, и видел сей предмет только на картинках.

Поэтому нахлобучили мне мешок на голову вновь и сняли только тогда, когда я оказалась в просторной комнате.

Обыкновенная изба с побеленными стенами и печкой в углу.

Меня провели через комнату в соседнее помещение, и рыжий открыл квадратный люк.

— Посидишь пока в подполе, — сказал капитан, — а я подумаю над твоими словами.

Вниз уводили ступеньки, по которым я пошла. Хорошо хоть тусклая лампочка горела, а то запросто могла кувыркнуться. Руки мне тоже не освободили, что совсем было непонятно. Глядя на меня с их стороны, я не представляла реальной угрозы.

Погреб, если считать подпол таковым, не был холодным и скорее предназначался для других целей.

В центре стояли какие-то деревянные ящики, за которыми слышалась возня. Решив, что здесь могут находиться крысы, я не стала спускаться в самый низ, а уселась на предпоследней ступеньке и облокотилась на стену.

В конце концов, они ведь должны были покормить меня, не держать же голодной и без воды, а стало быть, и наручники отстегнут. Не будут же с ложечки кормить.

Прошло минут десять, когда возня за ящиком усилилась и добавилось сопение.

Я нахмурилась и хотела было встать на ноги, чтобы подойти ближе, когда из-за ящика выглянула коротко остриженная голова ребёнка лет семи или восьми.

— Ты кто? — спросила я с удивлением.

Голова поморгала, и из-за ящика высунулось чудо в платьице, хотя я изначально решила, что это мальчишка.

— А ты кто? — спросила она.

— Я Ева, — ответила я.

— А почему ты в штанах? — снова спросила девчонка, внимательно меня разглядывая.

— Мне в них удобно, — сказала я, — а тебя как зовут?

— Меня? — переспросила она, словно размышляя, выдавать вселенскую тайну или нет, но потом всё же решила признаться: — меня зовут Оля, — она помолчала с полминуты, продолжая разглядывать меня, а потом добавила: — Синицына Оля.

Я едва не подпрыгнула на месте.

— Как, как, как? — переспросила я, чувствуя, как меня захлёстывают противоречивые чувства.

— Синицына Оля, — повторила девочка и сделала шаг в мою сторону. — А ты теперь здесь будешь жить со мной? Вместо Марины?

— Какой Марины? — полюбопытствовала я.

— Белкиной Марины.

— Я не знаю Марины, — ответила я. — А кто это?

— Девочка, — с серьёзным видом ответила Оля. — Она старше меня на год. Мы с ней долго жили вместе, но несколько дней назад её позвали, и она больше не вернулась.

Я почувствовала, как по спине поползли мурашки.

Эта компашка случаем не людоеды? Были такие в СССР, читала.

Девчонка на ту Синицыну была не похожа и вероятнее всего являлась просто однофамилицей, но каковы же загадочные явления, которые свели нас вместе в одном подвале?

Проехала бы на час раньше или на час позже и никогда бы не узнала про эту девочку с большими карими глазами.

— А ты как вообще сюда попала? — спросила я.

— Мама Катя говорит, что меня бросили родители, а она обо мне заботится. Вот недавно мне новое платье купила, — и девчонка показала на себя.

Новым его, конечно, назвать было сложно, да и сидело на девчонке как мешок.

— А кто такая мама Катя? — продолжила я выпытывать у девчонки сведения, учитывая, что женщины в доме я пока не видела.

— Я её так называю, — ответила Оля. — Она мне даёт работу, после которой мне положена еда. А если хорошо сделаю, может и добавки дать.

— И ты всё время проводишь в подвале?

— Часто, — подтвердила девчонка, — но больше всего мне нравится убирать на улице. Там столько всего интересного. Но когда я смотрю на птичек, мама Катя ругается и бьёт меня, а мне бы так хотелось глянуть, что там за забором. Я недавно его красила и смотрела в щель. Там интересно, — Оля тяжко вздохнула, почти как взрослый человек.

— А сколько тебе лет? — спросила я.

Девочка задумалась на несколько секунд, а потом уверенно сказала:

— Семь.

Нет, она была точно старше. Восемь с натяжкой или, скорее всего, девять.

— Почему семь?

— Когда последний раз праздновали мой день рождения, я задула на торте семь свечек, — голос у девчонки сделался мечтательным.

— Ты с мамой Катей его встречала? — поинтересовалась я.

— Нет, — она отрицательно замотала головой. — С мамой и папой, — она снова тяжело вздохнула. — Но они меня не любили и бросили, а мама Катя нашла, и я должна быть ей благодарна.

Обычно взрослых девчонок маньяки привозили к себе и насиловали их, но вот то, для чего-то им нужны были маленькие дети, мне было совершенно не ясно. В конце двадцатого века их использовали на органы, но в 1977 году разве делались подпольные операции в СССР? Спросила и сама себе ответила: «Нет. Это было технически невозможно».

Но тогда зачем им девочка? Единственное, что приходило на ум: родителей Оли притопили в машине, а вот на ребёнка рука не поднялась.

Сомнительно, с чего они вдруг так расчувствовались и оставили такую опасную улику.

Над головой послышались шаги, и люк распахнулся.

Девочка присела, прячась за меня, и на её лице отразился страх.

— Дина, — проговорил женский голос, — еда.

Люк захлопнулся, а Оля проворно полезла по ступенькам наверх, но уже через полминуты села рядом с тарелкой манной каши.

— Сахар не присыпала сверху, — расстроилась девочка и, взяв в руки маленькую ложку, попробовала.

— Всё равно вкусно, — сказала она, — будешь со мной есть?

Мне не трудно было перекинуть руки из-за спины вперёд, но мне не хотелось, чтобы компания знала об этом.

Я показала девчонке наручники, сказав, что держать в руках ложку у меня не получится, и, вспомнив, что сказала женщина, спросила:

— А почему она назвала тебя Диной?

— Чшш, — произнесла шёпотом девочка, — она хочет, чтобы я была Диной, но я Оля Синицына. Я помню. Но маме Кате говорю, что я Дина. Когда я называла себя Олей, она страшно ругалась и била меня по лицу. Даже кровь из носа шла. Мне было очень страшно и больно, но ты ведь меня не выдашь?

— Не выдам, — пообещала я.

— А кушать давай вместе, — Оля зачерпнула ложкой кашу и поднесла к моему рту.