Без масла, без сахара и на воде. И Оля решила, что эта бурда вкусная? Что же тогда она могла назвать невкусным?

Мы просидели до вечера в подвале. Я пыталась выяснить разными путями, как она попала в этот дом, но Оля только пожимала худенькими плечиками.

На обед дали картошку с котлетой. Кормить продолжали только девчонку, про меня словно начисто забыв.

Хорошо хоть вода была в кувшине, и Оля несколько раз меня поила из железной кружки.

Через несколько часов я почувствовала, как меня подпирает мочевой, и попросила девочку постучать в люк, но она в ответ испуганно замахала руками:

— Стучать нельзя. Мама Катя накажет больно. А туалет там.

Она прошла в угол подвала, сняла крышку с обыкновенного ведра, задрала платье и уселась сверху, после чего послышалось журчание родника.

Видимо, и вправду стучать было бесполезно. Я улеглась на спину на ящики и продела ноги мимо скованных рук. Ведро — не шибко удобное сиденье, и края неприятно впивались, но я почувствовала себя гораздо легче. Чтобы не травмировать своих стражей, я вновь улеглась на ящики и вернула себе прежнее положение.

— А зачем? — спросила Оля, глядя на мои манипуляции.

— Так надо, — сказала я. — Ты ведь меня не выдашь?

— Никогда, — заверила она меня и поклялась: — честное-пречестное слово. Чтоб меня крысы съели.

Вот не помнила я в своём детстве таких страшных клятв.

Только когда на улице стемнело, люк открылся, и женский голос скомандовал:

— Бурундуковая, вылезай.

Женщине было лет тридцать, хотя, глядя на потасканное лицо, можно было дать и сорок.

Вероятно, вся компания была в сборе, потому и меня решили выслушать ещё раз. Добавилось ещё двое: парень лет двадцати пяти и девчонка на пару лет моложе. Наверняка подружка последнего, так как сидели они тесно прижавшись друг к другу.

На столе был бутыль с мутной жидкостью, и пахло самогоном. Еды было вдоволь, и у меня, учитывая, что за целый день в рот не попало ни маковой росинки, желудок заурчал.

Десять человек — слишком большая банда, чтобы пытаться противостоять, к тому же около капитана, на краю стола, лежал его Макаров, а в противоположном углу толстяк, которого окрестили Хомяком, баловался со вторым пистолетом. Здесь же, на столе, присутствовал брусок золота, который передавали из рук в руки, словно за целый день они так и не смогли насмотреться.

Мне подсунули табуретку, и когда я села, капитан сказал:

— Ну давай, рассказывай ещё раз, где раздобыла золото, как узнала про затонувшее судно, в каком месте это находится, на какой глубине, что нужно для того, чтобы его достать.

Я усмехнулась.

— Ребята, — сказала я, кидая взгляды в разные стороны, — мы так не договоримся. Я целый день просидела в подвале голодной. Руки у меня до сих пор в браслетах, словно вы такой толпой боитесь шестнадцатилетнюю девчонку. И, кроме того, мы не обсудили наши доли в этой операции.

Капитан кивнул женщине, которая, вероятно, и была той самой мамой Катей, и она, стянув с шеи шнурок с ключом, отстегнула наручники.

Я потёрла запястья и, придвинув к себе тарелку, принялась накладывать в неё пюре, салаты и под конец — толстый кусок мяса.

В комнате воцарилась тишина, и все дружно наблюдали за моими действиями.

— У меня в рюкзаке турка и кофе. Нужно заварить, чтобы мозги хоть немного начали работать.

— Плита сбоку, — сказал капитан, — покажи, как ты это делаешь, а то оно совершенно не растворяется в кипятке.

Оно. Машинально отметилось в голове.

Пробовали, значит, уже, и что, никто не знает из всей компании, что это такое? Это они где живут? В посёлке на двадцать домов, куда даже продукты завозят раз в неделю?

Я оглянулась. Плита на две конфорки без духовки, а рядом — баллон на пятьдесят литров с газом. На небольшой кушетке лежал мой рюкзак и все вещи, правда не разбросанные где попало, а аккуратно уложенные по стопочкам. Видно, мама Катя постаралась или капитан дал такую команду. А стало быть, засосало мещанское болото, когда представили, как им будет весело житься при таких-то деньжищах, и решили, что не обязательно на начальном этапе мне делать больно.

Я сыпанула в турку кофе и поискала кран.

— В ведре, — капитан кивнул на табуретку в углу, на которой стояло ведро и железная кружка, выкрашенная в синий цвет. На столе — точно такая же, зелёного цвета. Как же мне нравился Советский Союз с его замечательными красками!

Я сняла крышку и зачерпнула воду. Выпила сама и налила в турку.

Спички лежали на краю плиты, поэтому я подожгла конфорку и продемонстрировала свои действия всей шайке. Ну да, они пялились на мои приготовления, как детки в цирке на фокусника.

Когда поднялась пенка, я погасила огонь и перелила содержимое в чашку через ситечко.

Снова уселась на табуретку, взяла в правую руку вилку, в левую — нож и принялась отрезать от мяса небольшой кусочек.

Нож был с закруглённым концом и такой тупой, что как оружие годился совсем слабо. Разве что в глазик засветить кому-нибудь. Тогда да, наповал.

— Так что насчёт долей? — спросил капитан. — И учти, твой первоначальный план не годится. Нас десять человек, — обозначил он участников, — и потому делить будем на одиннадцать долей.

— Кто-то пойдёт со мной под воду? — спросила я и, убедившись, что желающих не нашлось, сказала: — Тогда это никак не будет по понятиям. Меньшее, на что я могу согласиться, — пятьдесят мне, пятьдесят вам. Двести килограммов золота вам мало за то, что ничего делать не будете? Забудете про охоту на дорогах навсегда. Не придётся рисковать, и до конца жизни хватит. Да оно вам свалится на голову, как манна небесная. А мне нужно много.

— И что ты будешь делать с таким количеством? — поинтересовался капитан.

— Я не собираюсь здесь оставаться, а за границей жизнь дороже.

Все дружно стали переглядываться.

— А как ты собираешься перебраться через границу с таким количеством золота?

— «Бриллиантовую руку» не смотрели? — спросила я, нанизывая на вилку кусочек мяса. — Вот на такой торпеде до нейтральных вод, а там меня подхватят. Есть у меня друзья за кордоном.

Я невозмутимо прожевала, проглотила, запила кофе и улыбнулась.

— Так мы договорились?

— А зачем ты в Кишинёв ехала, если золото в Крыму?

— А затем, — я усиленно елозила ножом по тарелке, пытаясь отхватить ещё кусок, — что мне нужны деньги. Нужно большое количество аквалангов, а иначе швах. А в Кишинёве у меня имеется знакомый ювелир.

— У тебя в кармане почти восемьсот рублей, — сказал капитан, — где ты их взяла?

— Что за глупый вопрос? — усмехнулась я. — Точно не у честных тружеников. Просто не нужно воровать у всех подряд, а нужно воровать у того, кто имеет деньги. Пару раз едва не попалась, но Героя Советского Союза не принято задерживать.

Как я получила звезду и всё остальное, я ещё на берегу канала рассказала, и повторно больше никто не расспрашивал, хотя, похоже, удивление не сошло до сих пор.

Компания снова стала переглядываться. А что я такого сказала? Это же азы, но в СССР банды охотились на всех подряд, так как не было богатых и бедных, но человек, имеющий автомобиль, был априори зажиточным. Но я точно знала, что часто убивали зря, а в карманах находили всего лишь пару рублей с мелочью.

— Но если у тебя были деньги, зачем же тебе в Кишинёв? — снова спросил капитан.

Видимо, без его разрешения больше говорить никто не мог.

— Восемьсот рублей? — я расхохоталась. — Одна заправка баллонов стоит 500–600 рублей, а мне их нужно минимум двадцать. В Кишинёве я бы получила двадцатку под залог и тогда спокойно вернулась.

— И тогда зачем тебе целая команда?

— А так много мне и не нужно было, — согласилась я. — Четверо в катер и сделать вид, что ловят рыбу. Я на буйке уйду под воду и упакую всё в мешки, после чего нужно поднять их на поверхность. В порт с таким грузом не пойдёшь, значит, нужно выгрузить на берегу, убрать в автомобили. Катер сдать пограничникам. Сколько человек ушло в море — столько должно и вернуться. Так что это не хухры-мухры.