Хотелось шепнуть Жене, чтобы он поковырялся в рюкзаке, но мы все стояли слишком близко друг от друга, и я не стала этого делать. Возможно, погранцы нам бы сами показали, чтобы выяснить, не видели ли мы хозяина катера, но на это тоже надежды было мало.

То, что баркас движется в сторону маяка, заметили, и навстречу выдвинулось судно примерно тех же размеров, что уже подходило к нам, когда я купалась.

Валентин Валентинович в двух словах сообщил о происшествии, подтвердил, что на катере остался майор Каренин, чтобы никто случайно не забрался на борт и не унёс вещественные доказательства в виде рюкзака.

Я хоть и сидела на корме, но отчётливо услышала, как командир судна сообщил по рации на берег о непонятном катере и, получив добро, двинулся вдоль берега. Ну и мы следом почапали, чтобы забрать Женьку.

— Порыбачили, — сказал Истомин. — Сейчас ещё два часа свидетельские показания будем подписывать, а там и на берег пора.

Увы, рюкзак при нас никто открывать не стал. Утащили к себе в рубку и там минут двадцать ковырялись. Но и с нас никаких показаний не взяли. Записали всех присутствующих, хотя, как выяснилось, они и без того знали друг друга, и сделали нам ручкой.

— Ну что, — спросил Валентин Валентинович, когда пограничники, зацепив катер на буксир, ушли в сторону маяка, — рыбу ловить ещё кто-нибудь желает?

Я — единственная, кто проголосовал против, но вовсе не потому, что не любила процесс ловли рыбы. Мне очень хотелось разглядеть, что за оттиск был на жёлтом металле, который я добыла из самолёта, и убедиться, что это не чугунная болванка, которую позолотили.

На баркасе это было сделать совершенно невозможно, потому как едва мы добрались до нужного места, как под тентом снова установили столик и вернули всё содержимое, которое спрятали в рубку, чтобы погранцы не видели, чем на самом деле занимаются солидные люди.

Истомин разлил по рюмкам водочку и, подмигнув мне, сказал:

— Ну, за рыбалку.

Напомнил мне слова генерала, которого так замечательно сыграл Алексей Иванович Булдаков в бессмертной комедии про охоту и рыбалку.

Ничего не поменялось у вояк за десятки лет.

Мне, разумеется, никто не налил, да я и сама не собиралась пробовать спиртное, когда у в рюкзаке находилась такая опасная находка, тем более что лично для меня был заготовлен яблочный сок.

Такая кислятина, скажу я вам!

— И что у нас на ужин? — спросил Каренин, открыв дверь ванной.

Охо. Я как-то про это начисто забыла, в чём была совершенно не права. Назвалась груздем — полезай в кузовок, как говорится.

Но у меня действительно была важная причина, о которой рассказывать Жене я не могла. Да что там не могла — даже случайно обмолвиться.

Домой мы добрались к шести вечера, и, что удивительно, по мнению всех участников, без рыбы. По мне, так ничего удивительного в этом не было, но они дружно охали и ахали. Недалеко от нас ещё с десяток джонок крутились, но, сколько я ни наблюдала за соседями, так и не заметила, чтобы хоть один выудил из морской пучины хоть что-нибудь.

Истомин оставил нас около подъезда, внимательно и хмуро глянул на Каренина и уехал.

— Просто день не задался с самого начала, — пробурчал Женя, — потому и клёва не было.

— Ну конечно, — я добавила в голос сарказма, — Бурундуковая виновата. Хорошему танцору, между прочим, всегда что-то мешает.

— Да при чём здесь ты? — махнул рукой Каренин и вошёл в открытый подъезд.

— Ну, типа, я своим плаванием всю рыбу распугала, — ответила я, — а ещё забыла отдать кинжал, — вспомнила, что засунула его в рюкзак и забыла.

— Оставь себе, — Каренин пожал плечами, — этот вообще не числится. Таких нет. Вот и сами забыли.

— Ну ладно, — согласилась я, — будет чем колбаску нарезать.

Я первой полезла под душ. Хоть и прохладный, но мы явились такими взмыленными, что я этого даже не заметила. Рюкзак затащила за собой, чтобы Каренин случайно не полез за чем-нибудь, и, прежде чем сунуться под струю воды, выудила брусок.

Мда. А вот с таким куском золота в милицию лучше не попадаться. Можно было бы придумать какую-нибудь легенду, но ни один идиот в такое не поверил бы.

Вот только для чего верхнюю часть бруска заклеймили до такой степени, было непонятно.

Мужик с молотком в кружочке, сбоку серп и молот — ну, это вообще всюду пихали. В России обозначали подобный брусок как 1000 г. Здесь же вывели всего одну цифру — единицу — и обозначили буквами «кг».

Чуть ниже был набит иероглиф, который я не сразу определила как маленькую букву «бета» из греческого алфавита. Ниже стояли ещё две буквы — «ОЮ», что, вероятнее всего, означало «Одесский ювелирный завод», но это не точно, а лишь мои предположения. А в самом низу значился пятизначный номер: 37422.

Такой брусок — это стопроцентная расстрельная статья, и это без обсуждений. То есть нужно было либо переплавить, либо стереть все обозначения, хотя, вероятнее всего, при обнаружении такого количества золота его всё равно могли опознать по заводу-изготовителю.

Но и вопросик у меня появился к нашему правительству: каким образом советское золото в брусках и с клеймом оказалось в самолёте, если ещё до войны все банки отчитались, что оно успешно переправлено на Урал?

А в самолёте таких брусков было не меньше четырёх сотен, ну или в других ящиках находилось что-то ещё более ценное.

Даже по двадцать штук доставать с каждым погружением — это могло занять немереное количество времени, да и откуда их взять, столько заправленных аквалангов? Задачка не для слабонервных.

Когда я вошла в комнату, Каренин закладывал альбомы в нижний ящик серванта. Увидев меня замотанной в короткое полотенце, он округлил глаза.

— Ева, ты же обещала. Немедленно оденься.

— Я обещала в полотенце по комнате не ходить? Это когда я такую глупость сморозила? — рассмеялась я, укладывая рюкзак на стул.

— Я был уверен: раз ты взяла с собой чистые вещи, значит, оденешься.

— А-а-а, — протянула я, — это? — я кивнула на рюкзак. — Это машинально. В общаге с девчонками жили, и когда идёшь в душ, лучше было забрать всё ценное с собой, а то запросто можно было, вернувшись, ничего не найти.

— Это ты где в общежитии жила? — удивился Каренин.

Ну да. Где? Вот ляпнула.

Но я тут же нашлась:

— А мы после слёта во Львов ездили. Комсомол бесплатные путёвки выделил как победителям. Третье место вырвали, — я замолчала, вспомнив Люсины слова, — или профком, ну, это не важно. Гостиница, в которой мы должны были остановиться, оказалась на ремонте, вот нас и впихнули в общежитие, где уже хватало народу. А двери замков не имели. Вот, — заключила я.

— Ну, всё равно переоденься, не нужно ходить раздетой.

— Так я не раздета, — я негромко хихикнула, — и тут, кроме тебя, никого нет, кого мне стесняться?

— Надень что-нибудь, — упрямо повторил Каренин, — а я пойду смою с себя пот.

И он скрылся в ванной.

И зачем мне напяливать что-то? Тем более он в душ пошёл.

Я вытянула из ящика альбом, на котором было написано: «Для фотографий».

Сколько памяти. У моего поколения такого уже не будет никогда.

Здесь был Женька с самого своего рождения: голенький малыш на диване с женщиной, которая, вероятно, была его мамой, потому как на многих фотографиях они были вдвоём. Несколько фотографий попалось, где к ним присоединился мужчина в шляпе — всегда в одной и той же. Парочка фоток с совсем древней старушкой. Женька в садике, в школе за партой, на улице со значком октябрёнка на пиджаке, в пионерском галстуке.

Я сидела и разглядывала, улыбаясь.

Во втором альбоме на Женьке была военная роба с курсантскими погонами. На одной из фотографий он стоял, словно готовился к схватке с противником, зажав в зубах нож. Молоденький младший лейтенант с овчаркой на поводке. Старший лейтенант, а на груди орден и две медали. Стало быть, отличился на военной службе. Если медали могли быть юбилейными, то орден Каренин заработал кровью и потом.