В автобус протиснулись сразу трое, и один из них, окинув взглядом салон, целенаправленно двинулся в мою сторону. Капитан. И форма ладно подогнана, а не как на участковых в деревне, и лицо серьёзное. Он вынул из внутреннего кармана фотокарточку и, развернув её ко мне, чтобы я тоже убедилась, что это не фоторобот, вопросительно-утвердительно произнёс:

— Бурундуковая Ева Илларионовна.

И фото, на котором была изображена Ева, и данные. Как быстро менты умели суетиться в СССР. Неожиданно. И что ему нужно было ответить?

Я устало отрицательно покачала головой.

— Нет, — сказала я, — я Запердоленко Кукуцаполь Пофистайловна.

Причём я не выдумала это имя. Читала про одну даму, которую так и звали. Имя — от производного: «Кукуруза — царица полей», а отчество у неё было по отцу: «Победитель фашизма Иосиф Сталин».

Капитан убрал фотокарточку в карман, взял мой рюкзак, передал его старлею, стоявшему сзади, и скомандовал:

— Встала и развернулась ко мне спиной. И не дури.

Кабинет был просторным, но точно не начальника, учитывая, что в нём располагалось четыре стола, и за каждым сидел индивидуум. Привезли меня непонятно куда, так как вошли не через центральный вход, и никаких вывесок я не разглядела. Приятно было то, что как только оказались в кабинете, с меня сняли наручники, но отобрали часы. Бедные, они и так намокли, что половина кнопок перестала работать, а теперь их, вероятно, собирались разобрать до винтика.

Меня капитан облапал ещё в автобусе и вывел на улицу под ошеломлённые взгляды пассажиров. На выходе я оглянулась на зрителей и пообещала словами Шварца вернуться. На английском языке. Шутку никто не оценил, да я и не помнила, в каком году он вышел, и уж тем более не знала, показывали ли его в СССР.

В кабинете никто повторно обыскивать не стал, только вытряхнули из рюкзака мои тряпки и аккуратно разложили на столе, после чего принялись их внимательно ощупывать, словно пытались разыскать особый тайник. Не ожидала, что менты в этом что-то смыслили, а то, что это были не комитетчики, и так было ясно.

Ничего не обнаружив в одежде, капитан сдвинул её на край стола и полез в стол за бумагами, но в этот момент к нам приобщился чувак в гражданке, которого я моментально узнала. Это его я приняла за самбиста на стройке. Я кивнула, как старому знакомому, и поздоровалась.

— Здрасти, рада видеть вас в здравии.

Он не ответил. Хмуро глянул на меня и, обойдя стол, пристроился на свободном стуле.

— Хам, — буркнула я негромко, но достаточно для того, чтобы все перевели взгляд на меня.

— Не паясничай, — ответил он, — готова писать чистосердечное?

— Типа состояла, не состояла, была замечена или не замечена? — переспросила я.

— Ты сама знаешь, о чём, — ответил он, — так что?

— Вообще без понятия, о чём это вы, — сказала я, — может, сначала представитесь. Судя по возрасту, товарищ капитан?

А что, раз он меня отказался припоминать, так и мне незачем. А форма на нём была тогда капитанская.

— Гражданин, — сказал он.

— Я помню, — ответила я, — завидуйте, я гражданин Советского Союза.

— Дай, я с ней побеседую, — сказал он капитану, который меня брал в автобусе, — не против? У нас с ней и дело осталось одно незаконченным.

Его напарник поднял ладошки и кивнул.

— Беседуйте, у меня и без неё дел куча.

Вслед за капитаном вышли остальные, а в кабинете остались только двое: гражданин самбист и лейтенант. Вероятно, решили поиграть в доброго и злого. И всё ж таки он меня запомнил, хоть и была одета по-другому.

— И как к вам обращаться, гражданин? — полюбопытствовала я.

— А ко мне не нужно обращаться, — ответил он, доставая из стола лист А4 и ручку, — будешь отвечать на вопросы.

— Ладно, — согласилась я, — задавай.

— Задавайте, гражданин начальник, — поправил он меня.

— Будете отвечать на вопросы, — подначила я его.

Он принялся заполнять шапку листа, кинул на меня хмурый взгляд и спросил:

— Фамилия, имя, отчество? — ручка в его руке замерла над листом.

— Запердоленко Кукуцаполь Пофистайловна, — ответила я, делая лёгкую улыбку на губах.

— Бурундуковая, — произнёс он строго, — ты доиграешься.

И реально отказывался со мной на «вы» говорить. Как есть — хам.

Я на всякий случай оглянулась. Мало ли к кому он обратился.

— Это вы мне, гражданин начальник?

— Тебе, Бурундуковая.

— Ну ладно, — не стала я спорить, — если хотите, буду Бурундуковая Кукуцаполь Пофистайловна.

— По моему, ты не догоняешь, куда попала, — проскрежетал зубами самбист.

— Товарищ капитан, — вклинился лейтенант, — а можно я с ней на пару минут останусь?

Фу. Так грубо. Вероятно, нашли в моём лице малолетку и решили как лохушку развести.

— Мне позвонить нужно, — перебила я их милый разговор, — я ведь имею право на один телефонный звонок.

— Будет тебе разговор, — зло рыкнул капитан, достал из стола пачку сигарет и вышел из кабинета.

Ну и какой же он самбист?

— Бурундуковая, — тут же ласково обратился ко мне лейтенант, едва двери закрылись, — оно тебе надо? Напиши чистосердечное, и глядишь, условно получишь три года. Товарищ капитан очень злой на тебя за стройку, но поверь, он человек отходчивый и мягкий. Ты ведь не хочешь оказаться на зоне лет на пять. У тебя личико смазливое, а там его и попортить могут. В зале суда пустишь слезу, покаешься и выйдешь на свободу с чистой совестью. Я тебе добра желаю. С пистолета отпечатки пальцев сняли, и тут тебе не выкрутиться. Понимаешь?

И по номеру пробили, и, вероятно, труп холодный нашли, и наградку мою на пожаре отыскали. Сейчас пальчики мои должны будут откатать и начать стращать по полной.

— Понимаю, — кивнула я, — а в чём мне признаться, если вы отпечатки и так сняли? Толку от моих признательных? А пистолет я нашла. Валялся на дороге. Я им и пользоваться не умею. Просто взяла постращать, думала, не настоящий.

Мой монолог прервал вернувшийся капитан. Сел за стол и снова спросил:

— Фамилия, имя, отчество?

— Мне позвонить нужно, — ответила я, — а разговаривать буду только с сотрудником Комитета государственной безопасности не ниже подполковника. У меня есть ценная информация, и я сомневаюсь, что у вас есть допуск к подобным документам.

— Какая информация? — тут же заинтересовался капитан.

— Ценная, — ответила я, — очень ценная, и сообщить её могу либо в КГБ, либо кому-нибудь из членов ЦК КПСС.

— Значит, по-хорошему не хочешь? — констатировал капитан, откинувшись на спинку стула. — Твоё дело. Сержант! — крикнул он громко и когда в двери заглянул молоденький парнишка, сказал: — Отведи ты её в камеру. Пусть посидит, подумает часик. Глядишь, и разговорчивее станет.

— Встать! — рявкнул сержант, словно отрабатывая командный голос. — Руки за спину, на выход!

— Да ладно, ладно, — ответила я, поднимаясь. — Только не кричи, уже иду.

Сложила руки за спиной и вышла в коридор. Самое время прикорнуть на часок, пока они решат, что со мной делать. Ясно и пню, что уже все мои приключения сложили вместе, и теперь сами в расклад въехать не могут. Но если им начать что-то рассказывать, тут же начнут добавлять новые эпизоды. Так что нет. Пока сами не определятся и не предъявят факты, не о чем с ними разговаривать. Пусть комитетчикам передают. Там мне будет гораздо спокойнее.

С такими мыслями я и спустилась по ступенькам вниз, в полуподвальное помещение. Постояла лицом к стене, пока сержант отпирал двери, и вошла внутрь.

Сразу стало ясно, что отдохнуть мне в камере не дадут. Внутри стояли две двухъярусные койки, и на двух нижних сидели четыре женщины. В принципе, их даже женщинами сложно было назвать. Потасканные судьбой тётки лет за тридцать. Пятой свободной койки в камере не было, а стало быть, запускали меня сюда на перевоспитание. Вот уроды! Самбист! Стало быть, типа курить выходил, а сам тёплую встречу мне готовил. Обидно за мужика. Сам не смог разобраться, так с уголовницами договорился.