Она несколько минут сверлила меня молча своими глазами, словно гипнотизировала.

— Так это правда про золото? — спросила она, — там действительно сто килограммов?

— Ага, — подтвердила я.

— И где оно?

— Каренин, — ответила я.

— Если не соврала, отпустят его. Завтра.

— В Крыму золото. Рядом с одной пещерой.

Не соврала. Просто не сообщила, что пещера подводная.

— Хорошо, — сказала она, — я тебе верю, но если ты меня вздумаешь водить за нос, это будет последний раз. А теперь рассказывай, что здесь произошло.

— Подожди, — ответила я, — эта девочка. Она, я думаю, осталась без родителей. Куда её отправят?

— Вероятно, в детдом, — пожала плечами Наташа, — пока будут искать родственников. А если не найдут, то там и останется.

— Я хочу взять над ней опеку, — сказала я, — и чтобы она жила со мной. А если не найдут родителей, осталась навсегда.

— Значит, не хочешь рассказывать, — Наташа развернулась и двинулась к двери.

— Подожди, — сказала я, — я знаю, где есть золото.

— Мы эти сто килограммов обсудили, — ответила Наташа, — и менять пункты не будем. Ты — золото, я — Каренина.

Она стукнула кулачком по двери.

— Но это другие сто килограммов золота, — сказала я, — на те я не претендую.

Двери распахнулись.

Наташа буквально рявкнула на охранника:

— Закрой! — и, вернувшись, снова села на табуретку.

— То есть, другими словами, ты знаешь, где два тайника и в каждом по сто килограммов золота?

— Ага, — я осторожно, чтобы не растрясти голову, кивнула.

— В слитках?

— Казначейского банка СССР, — подтвердила я.

— И тоже немцы собирались вывезти, но не смогли, а ты нашла.

— Да.

— Двести килограммов? Всего значит двести килограммов, — уточнила она.

— Тебе за это точно майора дадут, — согласилась я, — но если родственников девочки не найдут, она останется со мной.

— Я над этим подумаю, — сказала Наташа, — если там действительно двести килограммов.

— Фу, — сказала я, — какая ты оказывается меркантильная, готова за золото всё сделать.

Её руки сжались в кулачки.

— Ладно, ладно, — сказала я, — раз уж у нас снова доверительные отношения, то давай покинем это мрачное место. Сходим в ресторан, поедим, а то у меня кишки сейчас взорвутся, и я тебе поведаю всё о своих приключениях.

— Нет, — ответила Наташа и двинулась к двери.

В этот раз я дождалась, когда она постучит своим маленьким кулачком, и только после этого сказала:

— У меня есть золото. Ещё сто килограммов.

Рука Наташи замерла в воздухе, а двери распахнулись в третий раз. Картина маслом: охранник и кулак, занесённый над ним.

В этот раз она потребовала, чтобы он закрыл двери ещё громче. Подошла, уселась на табуретку и спросила:

— То есть теперь у нас триста килограммов золота?

— Нет, — сказала я, — на самом деле четыреста, но я ещё не придумала четвёртое желание. Оно останется за мной.

Меня привезли в милицейской «буханке». Слава богу, обошлось без наручников. К тому же вместе со мной в будке сидела вся троица и наперебой объясняли, какая я нехорошая девочка. Стращали, в общем.

Мол, по совокупности мне лет двести валить лес в Сибири, а по-хорошему нужно расстрелять за все мои проделки, раз десять. Но вот повезло мне, что за такую плохую девочку вступилась сама Колыванова Наталья Валерьевна, и теперь я должна быть лапочкой за то, что мне оказано такое высокое доверие.

Про свои хотелки и пункты, которые я так старательно придумывала, обескураживая Михаила Петровича, я, разумеется, должна забыть. Теперь мне предстояло находиться на закрытом полигоне и получать знания, которых у меня нет, а заодно делиться своими, невесть откуда взявшимися. В общем, та же зона, только питание более сбалансированное, зарплата и магазины, расположенные на территории. А так-то ничем отличаться одна зона от другой не будет. Разве что я пойду по какой-то спецпрограмме, о которой меня поставят в известность, когда окажусь на месте.

Собственно — жопа, или, в переводе на русский язык: армейские будни.

Научат ломать кирпичи об голову и терпеть лишения. Строем ходить в уборную и готовиться умереть за Родину.

Блестящая перспектива, конечно, но я как-то представляла своё дальнейшее будущее несколько иначе. Вот только с моим мнением больше никто считаться не собирался. Никак.

Но самое неприятное: после того как я сообщила про золото, в камеру пришёл эскулап-гинеколог дабы убедиться в моей девственности, а ежели бы оная не была обнаружена, то меня точно бы расстреляли десять раз, несмотря на все смягчающие обстоятельства.

Только тогда мне и предложили чашечку кофе. Дерьмо! Я его выплеснула на пол камеры. Это была моя арабика, только какой идиот его готовил?

Что бы со мной ни собирались делать потом, Наташа перевела меня в другое помещение, где мне были предоставлены мои вещи. Не все, конечно. Турка, кофе, паста зубная и щётка. Кружку выдали железную и электрическую плитку. А вот часы не вернули под предлогом: не положено. Как будто я через них с американской разведкой собиралась связываться и просить политического убежища.

А через пару часов продолжительной беседы посадили в УАЗик, и мы поехали к карьеру проверять мою версию.

Вот по дороге меня и шпыняли, предупреждая о неблагополучных последствиях, если я вдруг не внемлю логике, а вздумаю выкинуть ещё какой-нибудь фортель. Прямо в точку попали. Пока они жужжали мне в уши, я прикидывала, как избавиться от нерушимых оков, и, к великому моему сожалению, не видела ни единого выхода.

Около карьера стояли четыре работающих бульдозера, и какой-то чувак в очках объяснял трактористам фронт работы, размахивая руками.

Как неожиданно мы вовремя приехали! Прошёл бы ещё один день, и пришлось бы по новой раскапывать канал.

Четыре пацана, лет по двадцать пять, облачились в костюмы, кинули за спину по аквалангу и ушли под воду, а мы молча принялись ожидать их возвращения. Наташа хотела по третьему разу начать мне рассказывать, что меня ожидает в случае моего полного неповиновения, но я отмахнулась, напомнив ей, что уже прослушала программу защиты свидетелей много раз и помню, что меня обязательно расстреляют без суда и следствия.

Всего к карьеру нас приехало тридцать два человека. Немалое количество. Кроме ментов и КГБ-шников местного разлива, с нами прибыла комиссия из Москвы. В каких чинах были они и кто вообще такие, меня в известность не поставили, а я разгадать не смогла, так как все до одного находились в цивильной одежде. Их прекрасно отличала по выправке, но вот командовал ими тощий дядя, который ни к армии, ни к ментам, и уж тем более к комитету, не имел никакого отношения, и я предположила, что товарищ из Президиума ЦК КПСС или нечто подобного. К тому же он был единственным, кто ходил в охотничьей шляпе, какую я видела на Андропове. Может, просто подражал, а может, и был из верхнего окружения.

Я намекнула Наташе, что там, на дне, находится мой мотоцикл, и было бы неплохо достать его первым, чтобы я могла поковыряться в нём. Пока ещё кран доедет, который мы обогнали по дороге.

Наташа глянула на меня уничижительным взглядом и сказала, что мне в ближайшее время никакой вид транспорта не понадобится, кроме служебного, на котором я смогу рассекать на территории. Чуть не ляпнула какой, но вовремя прикусила язычок.

Обложили волки позорные.

Мальчики вынырнули минут через пятнадцать и устроились на берегу, кроме одного. Он скинул с себя всё снаряжение и подошёл к нам.

— Наталья Валерьевна, — прошептал он, — на дне шестнадцать автомобилей. Кидали аккуратно, чтобы не ложились друг на друга. И, — он оглянулся по сторонам, — там бежевый «Жигуль» за номером 01–13. Третий месяц ребята только носом не роют землю, а он здесь.

Наташа подпрыгнула, как футбольный мячик, которому дали пинка.

— Володя, ты уверен?

— Видел номер, как вас сейчас. Может, вы доложите? — он кивнул на толпу в штатском. — Там полковник Самойлов. Представляете, что сейчас будет?