Солнце еще не спряталось за верхушки могучих кедров, а огромная тень горы Фаррингтон уже начала свой путь к стойбищу эвенков, неся спасение от летнего зноя. Мелирик откинула полог берестяного чума, приглашая приятную прохладу. Нет, не зря ее отец Васка облюбовал это уютное место в излучине реки Кимчу и каждую весну выводил сюда свое большое семейство. Пока зверье не нагуляет жир и не закончит линьку, мужчины откладывали ружья и брались за сети, становясь рыбаками. Набитую за зиму пушнину отец увозил на ярмарку в Илимск и возвращался оттуда с кучей подарков. Вот и сейчас Мелирик то и дело выглядывала из своего берестяного жилища, боясь прозевать его возвращение.

— Плывет! Плывет! — услышала она крики Корбо, своего младшего брата.

Тот бежал от обрыва и радостно размахивал руками, припрыгивая от возбуждения. Мелирик выскочила наружу и вместе со всеми кинулась к реке.

Из-за излучины показалась лодка с огромным мешком на корме.

— Гляньте-ка! Сколько подарков! — загалдели женщины и поспешили к каменистому спуску.

— Подарков ли? — прищурился подоспевший дед. — Мешок-то, кажись, живой!

Острый глаз не обманул старого охотника, скоро и остальные разглядели, что на корме мелкодонки сидит человек, обхвативший колени. А когда лодка причалила, и Васка помог «мешку с подарками» выбраться на берег, все увидели, что это замотанная в шелка девица. Встречающие смолкли и недоуменно переглянулись.

— Чего, как рыбы, рты раззявили! Али мне не рады!

— Рады-радешеньки! — вышла вперед жена и низко поклонилась. — Удачно ли съездил, хозяин?

— Еще как удачно! Вот! Принимай в дом!

— Кто ж она будет? — прищурился дед.

— Жрица она будет! Из этого, как то бишь его? Страна с таким срамным названием… В общем, из-за дальних морей! Уразумел?

— Жрица?! Ишь ты! У нас что же, сынок, своих ртов мало? Глянь, кака дылда! Небось ест за троих! Не зря ж ее жрицей прозвали!

Женщины разом загалдели.

— Что расшумелись, клуши отсталые! — подбоченился Васка. — Жрица — это слово такое заморское, — он поучительно поднял палец. — Теперя эта жрица будет жить с нами, и Бог даст — родит нам высоченного богатыря!

— Это как же так?! — запричитала в голос жена. — Ты это что ж, на постелю ее с нами положишь?! Да что же люди-то добрые скажут!

— Ничего не скажут! Позавидуют! — Васка приобнял жену. — А потом, за Байкалом весь люд так живет!

— Так то ж не люди, то ж басурмане!

— Уймись, женщина, да поспеши обрядить нас с дороги! Вона, ночь уже на пороге!

— Тятя, а ты мне бусики-то привез? — дернула его за рукав дочурка и поморщила носик от необычного аромата, источаемого новой тетенькой.

— Я тебе их из зубов волчишки сделаю, — присел Васка и потрепал свою младшенькую по голове. — Ну-ка, веди нас к очагу!

— Совсем очумел! — зашушукались им вслед женщины. — Гляньте-ка, чего привез вместо подарков!

— Чего раскудахтались? — обернулся Васка. — У вас и так полны мешки побрякушек. Перетопчетесь в этот раз!

Он взял жрицу за руку и потащил в сторону самого большого шалаша. Женщина едва поспевала за ним, семеня в плотно обмотанных шелках. Ее скрытое от чужих глаз лицо выражало глубокое разочарование.

«Так тебе и надо! — со злостью думала она. — Размечталась о райских кущах, царевна востока, шайтан тебя забери! А с дикарями пожить не хочешь?»

Она вспомнила, как только вчера радовалась, когда новый хозяин повез ее на ярмарку.

«Наконец-то меня купит какой-нибудь богатый и благородный господин! — мечтала она. — И я снова заживу веселой гаремной жизнью наложницы!»

И ведь все к тому шло. Когда крутолобый Октай вел ее по Илимску, множество статных и богато одетых молодцев попадалось им на пути. Однако вместо расписных ворот Гостиного Двора хозяин завел ее в грязную харчевню.

— Семен! — крикнул он в полумрак.

— Октай, ты? — из-за дальнего стола приподнялся захмелевший мужик. — Давненько не виделись, хрен монгольский!

— Да уж почитай с прошлой зимы! Как там Ванавара? Стоит?

— Стоит!

— Стоит! Звучит хорошо, как ни посмотри!

Семен шутки не понял.

— Да стоит наша фактория, стоит, что ей сделается! Ты-то как?

— Потихонечку, а ты, как я посмотрю, опять сбежал от домочадцев? — уселся напротив Октай. — Опять бражничаешь вдали от тещи!

— Есть такой грешок! — расхохотался мужик.

Наложница Октая покорно стояла рядом, даже не пытаясь понять чужую речь. За свою жизнь она сменила немало разноязыких хозяев и со всеми говорила на одном языке — языке тела.

— А я вот привез арабскую наложницу из своего терема, — продолжал между тем Октай.

— Набожницу? Богомолку что ли? — без интереса глянул на нее Семен.

— Да не набожницу, а наложницу, жрицу любви!

— Жрицу любви! — глаза Семена загорелись. — Так охоча до любви, что мужиков с потрохами сожрать готова?

— Если бы только мужиков, — пробурчал в сторону монгол. — Слушай, друг, ты не знаешь, кто тут у вас терема держит?

— Окстись! Мы, православные, этим не балуемся, грех это большой, — мужик перекрестился. — Как только вы, басурмане, докатились до жизни-то такой теременной? Тьфу! Срамота!

— Э-э-э, не скажи. На этом испокон веку наша империя держится!

— Ага! Додержалась уже! Империя теперь мы! — Семен стукнул себя кулаком в грудь. — Стоит нашему царю-батюшке кинуть клич, от вашей басурманщины мокрого места не останется!

— Все во власти Будды! — не показал обиды монгол. — Было время и мы над всем миром глумились. Тогда-то у нас терема и появились, — он глянул на кувшин в руке у мужика, — если браги не пожалеешь, расскажу!

— Давай! Трави! Люблю твои байки! — Семен налил себе в кружку медовухи и придвинул Октаю.

Монгольский купчик знал много занимательного, и в таежной глуши его рассказы передавались из уст в уста, превращаясь в такую небывальщину, что и сам рассказчик не узнал бы в них своих историй. Осушив дармовую чарку, басурманин расплылся в улыбке, и его хитрых глазок совсем не стало видно.

— Давным-давно, — начал он, — когда Монгольская Империя владела миром, эта, как ты ее обозвал, срамота и началась. Во время великого похода на запад немерено народу мы покорили, аж до самой Персии!

— А не брешешь? — присвистнул Семен, хотя слабо представлял, где есть та самая Персия.

— Наливай! — басурманин подтолкнул ему пустую кружку.

— За нами не станет! — Семен торопливо схватил кувшин.

— Так в-о-о-т, — протянул рассказчик, глядя, как золотистая жижа перетекает из одного сосуда в другой. — Много наших воинов полегло на чужбине, еще больше осталось в далеких краях управлять покоренными племенами. Вот наши женщины и остались без мужской ласки. Ночи напролет их упругие и манящие тела маялись на пустых циновках, мечтая о грубой мужской силе и давно позабытом наслаждении!

Семен заерзал на лавке и, не стесняясь, поправил что-то в штанах.

«Вот тебе и срамота!» — ухмыльнулся про себя Октай и продолжил:

— Империи были нужны новые воины, а откуда им, скажи на милость, взяться без мужиков-то! Те немногие воины, что вернулись на родину, старались обласкать всех желающих, но недолго длилась их райская жизнь. Разгневанные родители девиц призвали распутников к ответу! В свое оправдание воины поведали о гаремах персидских шейхов и предложили жениться на всех опозоренных девушках. Свои гаремы они назвали теремами и зажили не хуже персов!

— Поди ж ты! — мечтательно протянул Семен. — А сколько у тебя этих жриц-то?

— Сколько есть, все мои!

— А чего ты эту зазнобу отдаешь? Или уже сил на всех не хватает? — подмигнул Семен и наполнил Октаю очередную чарку.

— Да уж больно бесстыжа оказалась! Всех моих девок попортила!

— Это как? — не понял Семен и уставился на замотанную в шелка девицу.