— Хусивлук?! — переспросил я. — Так вот о ком писал профессор Светлов! — вырвалось у меня.

— Да, жаль профессора! — не удивился моему восклицанию дед. — А ведь я его предупреждал!

— О чем?

— Как о чем?! О египетской жрице, конечно же! — опять хихикнул дед, но в этот раз не закашлялся. — Ему, профессору этому, Михаил и рассказал про Хусивлук и сюда привез, чтобы ее навестить. Но сам к отшельнице не повел. Профессора Булбичок водила, ее шаман отрядил отшельнице помогать. А мужикам ходить к ней строго-настрого запретил, да разве городские что понимают, хоть и профессора! Застукала жрица у Хусивлук профессора и прибрала к себе! — дед глянул на меня и посуровел. — Что глаза загорелись? Уж не думаешь ли и ты отшельницу навестить?! Так мы тебя с Булбичок сводить не будем, уже ученые! А ты, красавица, держи его крепче, ежели дорог он тебе!

Мишель была послушной девочкой и вцепилась в меня покрепче.

— А профессор тот потом чудить начал, — закряхтел дед, поднимаясь, — дал Булбичок какую-то записочку к аптекарю. Сказал, что Хусивлук надо лекарство принимать, а то как стареть начнет, руки на себя наложит. Будто порошки могут спасти от египетской жрицы?!

— А как называлось лекарство?! — вскочил я, потянув за собой Мишель.

— А бес его знает! Шаман велел записку сжечь, и правильно сделал! — дед поклонился. — Ну, бывайте, ночевайте! Спасибочко за праздник да угощение, пора нам и честь знать!

Селяне поднялись вслед за ним и тоже стали прощаться. Мы стояли возле костра и махали им вслед, заодно отмахиваясь от комаров.

Мишель заглянула мне в лицо, прижавшись горячим от костра телом.

— У тебя писяк, что ли, вскочил? — она посмотрела на укушенное комаром веко.

— Где?! — я положил ладонь на ее жаркий живот, слегка отстранился и глянул вниз.

— О чем ты только думаешь?! — в ее голосе появились озорные нотки, каких я раньше не слышал.

Я поднял на нее глаза. Мишель тут же отвернулась к речке, в которой отражался потухающий костер. Дым стелился в сторону реки и потерявшие страх комары начали немилосердно кусаться. Сначала мы не обращали на них внимания, но в конце концов они вынудили нас отступить в дом.

В этот момент я бы не позавидовал комариным самцам. Они, наверняка, безмятежно отдыхали после трудового дня, не подозревая, что насосавшиеся нашей разгоряченной крови самки устроят им сегодня ночь ненасытной любви!

В доме было жарко и пахло печкой. Свечки под образами уже догорели, и мы закрыли комнату Михаила и Клавдии.

Простыни на Зинкиной кровати уже не пахли сыростью. От них исходил легкий аромат дымка. Подсохнув, они чуть-чуть поскрипывали.

«Видно, Клавдия крахмалила постельное белье! — тут же вспомнилась старая шутка о том, что от крахмала стоят только воротнички. — Надеюсь, ко мне это не относится! Я сегодня ел не картошку, а шашлык из оленины!»

Да и олень мой уже напрягся, вытянул шею и внимательно прислушивался к происходящему вокруг!

Вот рука хозяина опустилась на пол к валявшимся ватным штанам, зашуршала в кармане и что-то блеснуло в темноте.

— Ты помнишь, что с запахом латекса у меня плохие ассоциации?! — раздалось из глубины кровати.

— А здесь латексом и не пахнет! — ответил хозяин. — Кто-нибудь возражает против запаха апельсина?

Это были последние слова, которые олень разобрал, так как тут же оказался в герметической упаковке, вкусно пахнущей цитрусовыми.

— Все-то ты помнишь, все-то предусмотрел! — Мишель улыбнулась в темноте и протянула ко мне руки. Я нежно обнял ее и погладил напряженную спину.

— Я не могу расслабиться! — жарко прошептала она.

— Тогда попробуем это, — я откинулся на край кровати и снова залез в штаны.

— Думаешь, другой вкус поможет?

— Непременно! — в руках сверкнула серебряная обертка жевательной резинки. — Мята творит чудеса!

Мишель приоткрыла свои коралловые губки и приняла ломкую холодящую пластинку. Она приоткрыла ротик еще несколько раз, пока твердая пластинка не разломалась на мелкие кусочки, и маленькие желвачки на ее тонком лице быстро задвигались.

«Я так понимаю, стадия поцелуев закончилась, не начинаясь!» — с облегчением подумал я, памятуя Танюшкино убеждение в том, что глубокие поцелуи намного интимнее физической близости.

— Не прекращай жевать! — прошептал я ей в самое ухо, плавно перекатывая ее на другой бок.

На полпути она уперлась в стену. Обняв сзади за талию, я подтянул ее к себе и вжался в ее разгоряченное тело.

Я долго ласкал ее, едва касаясь кончиками пальцев. С каждым новым движением я чувствовал, как спадает напряжение ее бедер и низа живота. Своим телом я ощутил, как расслабились ее ягодицы и уже не каменели в ответ на откровенные ласки.

Мои пальцы поднялись к ее шее и медленно перешли на щеку. Желваки продолжали играть.

— Ты все правильно делаешь! — ободрил я ее. — Доверься мне, и все у тебя получится!

Я страстно прижался к ней щекой с подросшей за день щетинкой, и волна дрожи пробежала по ее телу, унося прочь все плохое.

Эта Янова ночь стала ее возрождением и моим падением.

Мы вернулись на базу на моторке Михаила. Мотор был старым и шумным, поэтому говорить было невозможно, да слов и не было. Всю дорогу Мишель смотрела на бегущую воду и загадочно улыбалась. Иногда она едва заметно качала головой, как будто не веря чему-то.

Дно лодки было уставлено закрутками из подпола Клавдии, а под носовой лавкой спрятаны бутылки с «мутным», завернутые в мешковину. Самогонщица Марфа наварилась на нас конкретно, но мы были не в обиде. Как ни крути, пиво все ушло, а дома ждал Сеня с шашлыками!

На мостках у бани нас встречал комендант с автоматчиком.

— Быстродвижущаяся надводная цель опознана! — сказал Сан Саныч в портативную рацию.

Сержант закинул «калаш» на плечо и отбыл в расположение части.

— Как видите, наш локатор не обманка для врагов из НАТО! — припомнил он нашу стычку на стрельбище и показал на антенну. — Мы вас за тридцать километров засекли!

Я стал молча выставлять банки на мостки.

— Сейчас Сеню с вещмешком пришлю! — комендант осмотрел нагруженную моторку. — Михину лодку сами взяли или дал кто?

— Клавдия разрешила! — Мишель выбралась на мостки и стала отодвигать банки от края.

— Ее уже выписали? — удивился он.

— Нет, я в больнице у нее была, вы должны помнить, я у вас адрес спрашивала.

Сан Саныч кивнул и пошел вверх по тропинке.

Скоро прибежал Сеня. Бросил на мостки два пустых вещмешка и придирчиво осмотрел привезенный провиант.

— А повкусней чего-нибудь добыли? — заговорщицки спросил он.

Мишель показала на нос лодки. Сеня нагнулся, увидел под сиденьем аккуратную пирамиду из цилиндров в мешковине и присвистнул. Он воровато оглянулся, встал на колени, вытащил и развернул самую верхнюю бутылку.

— Только не говорите, что от Марфы!

— А она что, суррогат продает?! — забеспокоилась Мишель.

— Да ты что! Она анисовую делает! Не разнюхали что ли?! — он поднес горлышко к носу и шумно вдохнул. — Лепота!

Он поддел ногой один вещмешок и подкинул мне. Я показал ему на корму, где лежал рюкзак с резиновой лодкой.

— Оставь здесь! Я вторую ходку сделаю. А ты, сердце родное, — он обратился к Мишель, — сварила бы супчику из оленины, а то как выходные, так сухомятка!

Я дал ей ключи от своей комнаты:

— Иди пока отдохни, а я потом в общую лабораторию сбегаю, оленину из холодильника принесу.

Пока мы с Сеней расставляли на кухне банки и пока оттаивало мясо, Мишель дремала на моей кровати. Я даже успел начистить картошки до ее появления.

Сеня ушел сушить лодку и стругать осиновые поленья для мангала.

— Хорошо поспала? — тихо спросил я заспанную повариху.

— Замечательно! — потянулась Мишель и прижалась ко мне. — Потому что подушка тобой пахнет!

Сеня как будто услышал, что она встала! В коридоре затопали его сапоги.