— Что здесь происходит? — послышался за спиной голос коменданта. — Одна там вся в соплях валяется, другой тут чушь несусветную несет!

— Так, это, Сан Саныч, поминки ведь! — Сеня вскочил, плюнул в ладошку и затушил папиросу.

— Где выпивку взяли?

— Так Марго дала, на помин души!

— Которой из них? Ты, небось, тут уже про горы трупов насвистел? Сколько раз тебе говорил, помалкивай в тряпочку — здоровее будешь!

— Так Микола все равно ж по-нашему ни бельмеса, а как же на поминках, да молчком?

— Рикка ладно, а переводчица его?

— Так ты ж сам, Сан Саныч, видел, что в отключке она! Да не узнает никто ни о чем, чего ты переживаешь? Закроют нас к зиме по-любому, а там хоть трава не расти!

— Закроют, если международного скандала не раздуют! Два трупа-то иностранных! Да еще собутыльника твоего нового Нильс, придурок, на болота отправил!

Я спиной не видел, но комендант, наверное, кивнул на меня.

— Сейчас он там в тине надрызгается, и где нам потом его искать? — Сан Саныч смачно сплюнул. — Из какого омута вылавливать?!

— Типун тебе на язык, начальник! Микола хороший парень! Не чета другим буржуям! Ты ему акваланг не дал и молодец! А в земле пусть копается, авось пронесет!

Я сидел, тянул «Беломор» и боялся обернуться. Они не должны были видеть мои расширенные от ужаса глаза! Если бы не папироса, даже не знаю, как бы я справился со своими нервами.

«Ладно, третий день прошел и хрен с ним! В бане не угорел — уже хорошо! Пока в болоте топиться не потянуло, надо идти Мишель выручать, а то с пьяных глаз ляпнет что-нибудь лишнее!»

Комендант не соврал. Моя переводчица была конкретно заревана, хотя, когда мы с Сеней уходили, она мирно дремала. Сейчас Мишель сидела, уронив голову на руки и сквозь сон тихо всхлипывала. Из ее тонкого арийского носика свисали прозрачные ниточки.

— Вот это я понимаю! — послышалось за моей спиной. — Настоящие поминки!

— Пусть сами разбираются, — проворчал в ответ комендант. — Отправляйся, Сеня, спать!

— Так у меня там транзистор!

— Какой транзистор в час ночи?!

Когда коридор опустел, я сходил в свою комнату и отыскал носовые платки, которые мать всегда незаметно подсовывала мне в дорогу. Я скомкал один из них и, стараясь не разбудить Мишель, положил на стол возле ее руки. Потом отошел к помойному ведру и с шумом бросил в него злосчастную банку из-под шпрот. За спиной зашевелились, и послышался громкий всхлип. После звука высморканного носа я повернулся к столу.

— Начальство спит — служба идет! — прошептал я и улыбнулся.

— Вы ушли, а мне так хреново стало! Как поняла, что все мечты о нормальной жизни коту под хвост и что жизни этой, нормальной, уже никогда не будет, так себя жалко стало!

Передо мной сидела обычная деваха, без властно сжатых губ и презрения к окружающим, и откровенно жалилась на свою тяжелую женскую долю.

«Рюмка мартини да стопка малиновой эссенции — вот бронебойное средство против снежных королев!» — подумал я и протянул ей руку. — Пойдем, я провожу тебя, а то сейчас Сеня вернется за своим транзистором!

Я взял ее влажную ладонь и повел к выходу.

— Мы куда? К забору? Информацией делиться?

— Забудь! Сегодняшняя информация нам обоим известна, а переваривать ее мы будем завтра, на свежую голову.

Мы вышли на улицу. После спертого и прокуренного воздуха кухни свежая ночь закружила голову. Во всяком случае, Мишель покачнулась.

— Где вы тут моетесь?

— Вон кран под навесом, — показал я на угол барака, — но горячей воды нет!

— Какая есть, мне тушь смыть, а то глаза щиплет, сил нет.

Пока она мылась, я облегчился в кустах, как учил Сеня. На обратном пути я столкнулся с посвежевшей Мишель, которая шла от биотуалета.

— А у Сени разрешение спросила?! — я с наигранным испугом посмотрел на крыльцо.

Она наконец улыбнулась и взяла меня под руку:

— Давай все же пойдем к забору. У меня есть для тебя информация. Пошли, пока я не передумала!

Вдоль забора росла крапива и лопухи с репейником. Тот, кто косил бурьян, а был это, наверняка, работник, на котором здесь все держалось, до самой ограды не доходил. Скорее всего, боялся зацепить косой за железную сетку, а может быть, использовал двухметровую крапиву как естественный камуфляж. Мы прошли вдоль забора метров десять, когда Мишель начала свой рассказ.

— Ты будешь вторым человеком, кому я это рассказываю!

— Ну вот! — я состроил кислую физиономию. — Быть вторым — мой удел!

— Все шутишь! — она грустно улыбнулась. — Ну если тебе так будет легче — ты первый мужчина, которому я это рассказываю!

Сказано это было с такой внутренней болью, что шутить сразу расхотелось.

— Извини! — я легонько похлопал ее по пальцам, лежавшим на моей руке.

— Ничего, я уже начинаю привыкать к тебе. — И быстро поправилась: — К твоей манере общения! Наверное, поэтому я и хочу, чтобы ты знал правду! Да и вообще, сегодняшний вечер мне на многое открыл глаза. Я ведь ехала сюда с одной только целью — убить того, кто убил мою последнюю надежду! — она отвернулась и достала знакомый носовой платок.

Я понял, что она не шутит, но в ее страшных словах не было той злости, с которой они должны были прозвучать.

— Прости, сначала я не думала о тебе, да ты мне, если честно, и не понравился, особенно после твоей выходки в самолете! Потом я решила, что дам тебе уйти с туристами, чтобы тебя не потянули вслед за мной как соучастника. А сейчас, — она запнулась, — никакого убийства не будет!

— Уф-ф-ф! — я не удержался и шутливо смахнул несуществующие капельки пота со лба.

— Не надо! — попросила она. — Я говорю серьезные вещи!

— Прости, сорвался! — теперь я уже не похлопал, а нежно погладил ее по пальцам, лежавшим на моей руке. — Когда я смущаюсь, я всегда прячусь за маской клоуна.

— Ты умеешь смущаться? — она посмотрела на меня. — Вот это новость!

Она споткнулась в темноте и схватилась за меня свободной рукой. Когда мы развернулись и пошли в обратную сторону, она уже держалась за меня обеими руками, сцепленными в замок на моем локте. С каждым шагом я все больше чувствовал ее вес, и рука, на которой она висела, начала предательски разгибаться.

— Ты устала, давай в комнате договорим? — предложил я.

— В комнате я не смогу! Мне некуда будет прятать глаза.

Я молча кивнул и тоже сцепил пальцы замком. Поддерживать ее стало легче. Она, похоже, не замечала моих физических страданий.

— Не знаю, чем могла разгневать судьбу двенадцатилетняя девочка, чтобы наказывать ее в самый светлый праздник?! — она глубоко вздохнула. — Случилось это ровно двадцать лет назад. Вся Эстония тогда справляла Янову ночь. У нас это любимый народный праздник! Его празднуют много-много лет и справляют в самую короткую ночь года. У нас на хуторе зажигали костер, пели, танцевали, качались на качелях, пили домашнее пиво и ели шашлык. А когда наступала полночь, все начинали прыгать через костер. И я прыгала. Уже тогда я была самая ловкая среди детворы. Но с той ночи, — она сделала ударение на слове «той», — я уже никогда не прыгала через костер. А когда стала курсантом полицейской академии, а потом и в самой полиции, я всегда брала дежурство в этот день.

Она надолго замолчала, видно, собиралась с духом. Ее сильные руки больно сжимали мне локоть, но я терпел, боясь нарушить ее рассказ.

— В ту Янову ночь у нас в гостях был друг моего отца с соседнего хутора. У него жена недавно родила двойню, и он оставил семью дома. Весь вечер он не сводил с меня глаз, а я тогда только-только начала заглядываться на мальчишек. В то время мне очень нравился Оскар, студент, работавший у отца на каникулах. Но он меня не замечал, а обхаживал мою старшую сестру. А тут вдруг взрослый дядька — и такое внимание. Я, дурочка, и обрадовалась: «Если я могу нравиться взрослым, значит, и Оскар меня скоро заметит!»

Когда все ушли прыгать через костер, сосед поманил меня. «Ты, — говорит, — такая взрослая уже, а сидишь за детским столом, иди, — говорит, — посиди, как взрослая». И посадил меня к себе на колени. Я как на стол-то глянула с высоты, так и взаправду себя взрослой почувствовала. А он мне еще и пива налил. «Пей, — говорит, — сегодня праздник, в праздник можно, а особенно таким взрослым девочкам, как ты!» Хлебнула я пива, потом еще, и так мне весело стало! «Пойдем, — говорю, — через костер прыгать, пусть Оскар посмотрит, какая я взрослая да ловкая!»