Сквозь духоту восточную свежестью повеяло, садом весенним, как у алтаря свадебного, как на дороге тогда, когда я боярина моего к князю провожала... Очнулась я глаза открыла. А там, смотрите-ка, купец наш разлюбезный, Сейзарушка. Нос к носу со мной, буквально. И глаза у него уже не чёрные — как в сливное отверстие слилась темнота в узкий вертикальный зрачок. И ухмылочка такая у него хищная, победительная.

— Моя будешь, красавица, — шепчет, или, скорее, шипит, — моя. И клубочек ваш заберу, и меч дурака твоего.

И руками-лапками цепкими за плечи к себе подтягивает, губы трубочкой сложил, бородой да усами щекотать приготовился.

Мигом пронеслись в голове слова Колояра о племяннице его, профурсетке Дарине. Змеевич! Как есть, он! Вот только не на ту напал! Клубочек с мечом ему подавай да меня ещё!

Ка-а-а-ак влепила я ему кулаком в сокровенное, под полосатыми шароварами спрятанное — этот гад халатик свой распахнуть успел, торопился, видно. А рука у меня тяжёлая — ага, попробуй удержи ротвейлера или, к примеру, кавказца со слабыми руками. Взвизгнул покуситель на честь боярыньскую тоненько и зло. А я ему ещё на ногу, на сапожок кожи тоненькой да расшитой, со всего маху как наступлю. Завизжал, повалился, ругаться так начал, что Шурке завидно бы стало. Я его ещё его же балалайкой по макушке приложила ласково. А нечего к честной боярыне подкатывать, удом заманивать!

Смотрю, а Пересветушка мой спит сном младенческим, только что не похрапывает. Я его будить бросилась.

— Спишь, — воплю да трясу его, будто яблоню, — спишь, муж мой, пока жену твою змеевич соблазнить пытается да ограбить хочет?

Вскочил боярин одуревший со сна — видно, хорошо его песня змеева разморила.

— Что? Где? Какой змеевич?

Показала. Ой, что было! Тут тебе и насилие с унижением, и побитие с поруганием. Насильственные действия с причинением неслабого ущерба здоровью протерпевшего. Да жив остался купчишка и почти цел. Пересвет ему только немного челюсть поправил и разъяснил правила поведения с замужними дамами. Ну ещё повозку мы у него реквизировали, в качестве возмещения морального ущерба, а всё его добро в полог от оной собрали да на дерево повыше подвесили, так, чтоб развязать можно было, но над узлом подумать сперва — лично завязывала одним из морских, бывшим одноклассником когда-то показанных.

А, ну ещё руки загребущие некрепко связали, только чтоб освободился не сразу, да кляпом пасть грязную заткнули — уж больно гадко ругался горе-соблазнитель.

С повозкой путешествие веселее пошло, конечно. Клубочку тоже понравилось. Как припустил по дороге ночной, только успевай поворачиваться да лошадку подгонять (она, кстати, против не была, что мы её у хозяина забрали, может даже бодрее себя почувствовала и свободнее).

Семейным отношениям это происшествие только на пользу пошло. Уж теперь-то муж мой может не волноваться — никакому змеевичу медоточивому меня не взять. Ни песнями, ни лапками, ни удом. Потому что лучше моего Пересвета нет никого и не надо.

***

На отдых остановились, только чуть заря занялась. Мне-то что — я выспалась на подушках мягких, — а вот Пересвету и лошади силы для целого дня пути были нужны. Хотя некоторые вчера вполне себе выспаться должны были, пока их жена опасностям и соблазнению неистовому подвергалась. Но ладно, пусть спит, родненький.

Я же пока гоняла от отдыхающих бессонных комаров и другую предрассветную нечисть. А попутно размышляла вот о чём: непрост оказался товарищ Сейзар аль А-Тин, ох, непрост. И клубочек срисовал, хоть тот и спрятался далеко не в последний момент, и меч-кладенец разглядел... Что силёнок у него маловато оказалось, это да. Плюс эффект неожиданности — чего-то не предугадал он, что кто-то может чарам змеиным противиться. Вот только зудело где-то на задворках памяти про другое, истинное обличье змеиного народа. С этим могли у нас проблемы возникнуть ого какие. Я, конечно, в Пересвета верю, но неприятно. Одна надежда на жадность и недогадливость: хорошо бы Сейзар добро бросать отказался, а с узлом разбирался подольше. Пока ожидания оправдывались. Надолго ли?

Сначала проснулась лошадка чубарая. Такая она хорошая да ласковая, такая красавица, непонятно даже, как могла попасть в руки этого змеища. Не знаю, как лошадь по-настоящему звалась, я её Крапушкой нарекла. Хотела Далматинкой, но Крапушка нежнее звучит. Интересно, получится у меня себе её оставить? Всё равно у меня своей собственной лошади ещё нет. Да и ездить верхом я не очень умею, но ради такой прелести научусь. Как бы только боярина моего уговорить?

А тут и Пересвет вскочил, как и не спал вовсе. Вздремнул, лицо водицей из родника ближайшего умыл, жене подмигнул весело и за руль, за вожжи, то есть. Пока он Крапушку запрягал, клубочек весь извертелся-испрыгался — подгонял в дорогу. Даже завтракать на ходу пришлось. Вот ведь зануда какой.

Крапушка бежала резво, повозка мчалась будто лодочка — гладко да не тряско. На сиденье мягком плечом к плечу с мужем — чего бы так всегда не путешествовать? Жаль, кафа закончилась. Правда, вода родниковая, ледяная, ничуть не хуже бодрила, особенно, когда из носика кофейника на шею брызгала. Всё равно, хорошо ехали.

Только вот Пересвет хмуриться вдруг с чего-то начал. Прислушивался, приглядывался что-то, будто опасность какую ждал.

— Что не так, Пересвет?

Головой покачал:

— Слишком тихо. Не к добру это.

Дорога и правда оставалась пустынной. Лично мне нравилось, но если подумать, странно это.

Ну и дождались, конечно.

Резкая птичья трель прорезала полуденную тишь. Ей откликнулась другая, издали. И пошёл птичий пересвист.

— Чего-то птицы разголосились? — сказала я.

— Угу, — коротко откликнулся боярин.

Я хотела ещё что-то спросить, теперь уж и не вспомню, что, но взглянула на него и осеклась — Пересвет подобрался, как перед боем, сканировал своим рентгеном каждый куст, каждую травинку придорожную да ещё и лошадь придержал, как бы невзначай.

А пересвист то рядом плыл, то наперёд забегал. Нехороший какой-то, даже я это уже поняла. Даже клубочек наш притормозил, еле-еле катился да всё в сторону уйти норовит.

Пересвет на ходу соскочил, бросив мне вожжи, что-то пошаманил со сбруей Крапушкиной, затянул, вроде. Потом обратно заскочил и говорит:

— Значит, слушай меня, боярыня. Мы сейчас вскачь пустимся, а как скажу, ты с повозки прыгай и в кустах прячься. Поняла? И без звука чтобы...

— А...

— Ты поняла?

— Да, но ты...

— А я следом. Главное, не мешкай, Ярослава. Не время и не место нрав показывать.

И как хлестнёт вожжами! Крапушка вскрикнула, бедная, и как припустит! А впереди спуск с горки и кусты колючие вдоль дороги.

Пересвист громче, яростнее. Озверели эти птицы, что ли?

— Прыгай! — прорычал боярин. — Прыгай!

Я и прыгнула. В самые колючки. Пробралась, чуть не плача, в траву упала и лежу одна. Где Пересвет мой? А по дороге за повозкой всадники вооружённые с гиканьем, с воплями, дубинами да ещё какими-то штуками на цепи машут, кистенями, кажется. Ох, мамочки! Ох, Лада-заступница! И клубочек подкатился ещё и вокруг вертится, бежать зовёт. Только мне же муж прятаться велел. А сам... Где вот он сам?

Пересвист криками да воплями сменился, злыми, разочарованными да испуганными. Ох... Что же там такое творится? Нет, надо идти туда. Как бы не пришлось мужа опять выручать.

Только я двинулась, как кто-то прямо-таки вдавил меня в землю и зажал рот рукой.

— Тихо! Я это. Лежи, не двигайся.

Пересвет! Ну слава богам! Я уже хотела...

В этот самый момент со стороны дороги раздался такой рёв, что уши заложило. Боярин закрыл мою голову руками, не давая ни вздохнуть, ни пошевелиться. Нос щекотала трава и, кажется, какие-то букашки. И было очень-очень страшно. Что-то пронеслось мимо, нас, к счастью, не заметив. Воздух вперемешку с дорожной пылью, взбитой большими крыльями. Снова рёв, крики и истошный свист, теперь уже где-то впереди.

Пересвет вскочил, рывком поставил меня на ноги.