— Ваше сиятельство, моё пребывание в Париже подошло к концу. Исполняю обещанное, — я положил на стол изящный футляр.

Княгиня открыла его и тихо ахнула. Молча, не отрывая восхищённого взгляда от фарфоровой куклы, она спросила:

— У вас, Александр Сергеевич, остались ко мне просьбы?

— Да, ваше сиятельство. Я хотел бы кое-что добавить в свою посылку.

— Ещё кукол? — в её глазах блеснул оживлённый интерес.

— Нет, денежные средства.

— Кстати, сейчас у меня господин Киселёв, — кивнула княгиня в сторону двери. — Полагаю, вашу посылку надёжнее будет отправить дипломатической почтой посольства.

— Буду несказанно благодарен, ваше сиятельство, — я склонился в почтительном поклоне.

— Сергей Александрович, какую сумму я должна вам за этого красавца?

— Восемьдесят золотых, которые мне предстоит внести в кассу вместо куклы.

— Вы получите их перед уходом, — княгиня сделала шаг ко мне. — Благодарю вас, Александр Сергеевич, за ту радость, что вы мне доставили.

Я почтительно прикоснулся губами к её протянутой руке.

В малой гостиной нас ожидал Николай Борисович Киселёв. Мужчина лет сорока, плотного сложения, в безупречном вицмундире с Анной II степени на шее. Весь его облик дышал сознанием собственной значимости и казённого достоинства.

— Николай Борисович, позвольте представить вам господина Смирнов, Александра Сергеевича. Он пребывает в Париже по частным делам и просит оказать ему услугу — отправить одну посылку дипломатической почтой.

Киселёв скользнул по мне беглым, оценивающим взглядом и обратился к княгине:

— Вашему сиятельству, несомненно, ведомо строгое назначение дипломатической почты и круг лиц, имеющих право ею пользоваться. Приношу глубочайшие извинения, но я вынужден отказать господину Смирнову.

Бровь княгини изумлённо поползла вверх.

— Николай Борисович, сочтите это моей личной просьбой, — в её голосе зазвучала холодная нота.

— Простите, ваше сиятельство, я не властен отступать от служебного уложения, — с показным сожалением произнёс чиновник.

Я мягко коснулся руки княгини, останавливая её, и шагнул к Киселёву. Расстегнув сюртук, достал серебряный жетон с золотой каймой и на мгновение поднёс его прямо перед глазами советника. Тот поперхнулся чаем, и фарфоровая чашка звякнула в блюдце.

Дав ему вдоволь наглядеться, я тихо добавил:

— Именной, господин советник. Будьте так добры принять мой груз и озаботиться его срочной отправкой. Надеюсь, у вас достанет благоразумия не интересоваться содержимым. Посылка будет опечатана печатями княгини и посольства. И, храни вас бог, если с ней что-нибудь случится. Адресат указан в сопроводительном письме. Рассчитываю на ваше понимание, Николай Борисович.

— Княгиня, прошу проводить меня в ваше хранилище. Честь имею, — я кивнул Киселёву, и мой взгляд, кажется, достиг цели: он проникся.

— Вы полны сюрпризов, Александр Сергеевич, — с лёгкой усмешкой заметила княгиня, направляясь в глубь апартаментов.

В её хранилище я вскрыл ящик, переложил мешки, принесённые Пашей, забрал часть с франками и тщательно всё опечатал.

— Можете не беспокоиться, — улыбнулась княгиня, наблюдая, как Фёдор опечатывает замки. — Николай Борисович, уверяю вас, вполне осознал важность порученного дела.

Всё было завершено. Документы на Розу оформили без проволочек. Счастливый Паша, получивший наконец благословение Мери, грузил вещи в карету. Впереди лежал долгий путь домой.

— Трогай!

Император Николай Павлович, откинувшись в кресле, внимательно изучал номер «Фигаро» месячной давности. Граф Бенкендорф сидел напротив в почтительной, но не напряжённой позе, терпеливо ожидая реакции государя. Тишину нарушал лишь шорох бумаги.

— Что ж, Александр Христофорович, — наконец произнёс государь, откладывая газету, — возмездие настигло негодяя. Его губы тронула мстительная, холодная усмешка. — Я доволен действиями, которые были предприняты.

— Воля ваша, государь, но это более заслуга графа, — осторожно поправил шеф жандармов.

— Да, это на него похоже, — кивнул Николай. — Так решительно и без излишних сантиментов может действовать только он.

— Французский министр Гизо выразил нашему посланнику крайнюю озабоченность, однако подать официальную ноту не осмелился. Прямых улик нашей причастности нет и быть не может. Но… — Бенкендорф сделал многозначительную паузу, — уверен, заинтересованные лица прекрасно поняли, от кого пришло это… послание.

— Никто не уйдет от наказания. Ни тот, кто совершил преступление, ни те, кто ему потворствовал, — негромко, словно цитируя указ, проговорил император. — Теория нашего графа в действии. И, прошу заметить, весьма эффективна.

— Совершенно верно, ваше величество. В связи с чем позволю себе настаивать: совет графа насчёт новой службы стоит принять. Не торопиться с оглаской. Отложить официальное высочайшее утверждение, скажем, на год. Дать структуре время сформировать костяк и начать работать. Возможность действовать без лишних, праздных глаз. К тому же, — Бенкендорф слегка наклонился вперёд, — сама аббревиатура «СИБ», если она станет известна, может дать французам лишний повод связать нас с делом Вайсера.

Император поднялся из-за стола и медленно прошелся к окну, за которым моросящий дождь заволакивала Дворцовую площадь.

— Пусть будет так, — сказал он, глядя в серую пелену. — Формальности сейчас не важны. Важен результат. Если эта служба будет работать хотя бы с половиной той эффективности, которую нам живописал граф, мы лишь порадуемся своему решению.

— Подобные инструменты, ваше величество, требуют времени и терпения. Как тонкое виноградное вино, они не создаются в один день.

— Я всё понимаю, Александр Христофорович, — император обернулся к нему. В его взгляде была не только привычная твердость, но и тень усталости. — Потому и не подгоняю. Но смотрите… — Голос государя стал тише, но от этого только весомее. — Проследите, чтобы этот проект не превратился в ещё одно болото, где бесследно исчезают государственные деньги и время.

Бенкендорф встал, выпрямившись во весь рост. Его ответ прозвучал тихо, но с железной непреклонностью:

— Можете в этом не сомневаться, ваше величество. Я лично не допущу, чтобы это случилось.

Император удовлетворённо кивнул, отпуская Бенкендорфа.

Цесаревич Александр нервно мерил шагами гостиную. Из спальни доносились приглушённые звуки, напоминавшие ему, что уже второй час у Марии продолжались схватки. Каждая минута тянулась невыносимо долго. Крик Марии заставил его содрогнуться.

Спустя час, дверь тихо отворилась. На пороге появилась улыбающаяся Екатерина и, сделав реверанс, торжественно произнесла:

— Поздравляю ваше императорское высочество! У вас родился сын.

— Слава Богу! — вырвалось у Александра, и он облегчённо выдохнул, будто сбросил с плеч тяжёлую ношу. — Как они? Мария? Малыш?

— Мария Александровна и новорождённый чувствуют себя хорошо. Она утомлена, но чувствует себя неплохо.

— Я могу увидеть их? — нетерпеливо спросил цесаревич.

Они осторожно вошли в опочивальню, где царил сладковатый запах лекарственных трав и воска. На кровати, бледная и утомлённая, лежала Мария. Увидев мужа, она слабо улыбнулась. Акушерка бережно поднесла к отцу свёрток в кружевном одеяльце. Александр с замиранием сердца принял своего первенца. Он заглянул в маленькое личико, осторожно дотронулся до крошечной руки — живого, тёплого, своего продолжения.

— Довольно, ваше высочество, — тихо, но настойчиво вмешался Генгольц. — Вы убедились, что с наследником всё в порядке. Теперь необходимо дать покой матери и младенцу.

Счастливый и уставший, будто после долгого сражения, Александр кивнул. Он ещё раз взглянул на жену и сына, вышел из спальни и, не теряя времени, приказал подавать карету. Ему нужно было в Зимний дворец — поделиться этой великой радостью с отцом, императором.

По всему Петербургу грохот пушечного салюта — все сто один залп — торжественно возвестил о рождении наследника. Под переливчатый звон колоколов во всех храмах имперской столицы служили благодарственные молебны. И вся императорская фамилия встретила появление на свет Александра Александровича с искренним ликованием и надеждой.