Гурово, за время моего отсутствия, трудами подполковника Долгова превратилось в настоящую укреплённую усадьбу. На смену ветхому частоколу пришли крепкие двойные ворота из дуба с железной оковкой и двухметровый забор из тёсаного соснового бруса. За ними открывался обширный, выметенный до чистоты двор с просторной конюшней, сараями и прочими службами. Главное здание усадьбы, с двумя аккуратными флигелями, смотрелось теперь не просто домом, а штабом. На воротах — пост с караульными, в небольшом холле — дежурный унтер-офицер из взвода охраны.

— Здравия желаю, ваше превосходительство! — меня встречал сам Долгов, подтянутый, с лицом загоревшем от постоянного нахождения на воздухе.

— Здравствуйте, Виктор Николаевич. Смотрю, с ремонтом управились?

— Практически завершили, ваше превосходительство. Остались сущие пустяки — доделать кладовые да чуланы. Ваш кабинет — полностью в готовности.

Он провёл для меня краткую, но обстоятельную экскурсию, и я остался доволен увиденным.

Устроившись, наконец, в кресле своего кабинета, я осмотрелся. Мой любимый минимализм — ничего лишнего. Массивный дубовый стол, кресло, шкаф с документами, карта России на стене. Всё именно так, как я и желал.

— Разрешите, ваше превосходительство? — в кабинет, постучав, вошёл Леднёв — подтянутый, в безупречно отутюженном мундире.

— Рад видеть вас в здравии, Алексей Дмитриевич, — я встретил его улыбкой.

— И я несказанно рад вашему возвращению, Пётр Алексеевич.

— Надеюсь, в моё отсутствие не возникало неразрешимых проблем?

— Никаких, — уверенно кивнул Леднёв. — Все вопросы решались на месте. Хотел уточнить насчёт вашего адъютанта — по штату он вам положен…

— Думаю, это пока преждевременно, — перебил я. — Вполне достаточно дежурного офицера. Меня сейчас больше интересует другой вопрос: кадры для нелегальной работы. В Англии. И на юге — Средняя Азия, Персия, Турция.

— Я работаю над этим направлением, Пётр Алексеевич, — Леднёв сделал осторожную паузу, — но вы сами понимаете: у меня нет доступа к закрытым фондам. Приходится действовать через старых знакомых — однокашников, ныне преподающих в Академии Генерального штаба. Он развёл руками. — Рассылать официальные циркуляры в штабы армий я не могу. Любой такой запрос покажется… в лучшем случае странным.

— Я прекрасно понимаю ваши сложности, Алексей Дмитриевич, и не требую невозможного, — кивнул я, отодвигая на столе бронзовое пресс-папье. — Пока мы находимся в стадии формирования, будем обходиться теми средствами, которые можем себе позволить без лишнего шума.

— Как раз к этому вопросу, — лицо Леднёва озарилось сдержанной, но явной гордостью, — хочу представить вам моего, так сказать, крестника. Капитан Коренев, Семён Ульянович. Офицер чрезвычайно перспективный. Умён, находчив, полиглот. Свободно говорит на всех основных тюркских наречиях, фарси, турецким.…

— Буду искренне рад познакомиться со столь одарённым офицером, — отметил я, чувствуя, как планы начинают осуществляться.

В этот момент дверь кабинета приоткрылась, и в проёме показалось знакомое лицо.

— Командир, — тихо доложил Паша, — тут посыльной из жандармской управы.

В кабинет вошёл старший урядник в синем мундире, щёлкнул каблуками и, молча, протянул пакет. Получив кивок, так же молча развернулся и вышел.

Я вскрыл конверт. Внутри лежал краткий приказ:

«Явиться завтра в два часа пополудни на совещание. Бенкендорф».

Ни объяснений, ни повода. Только время, место и имя. Знакомый почерк системы, не терпящей возражений.

Лондон. Кабинет министра иностранных дел, сэра Джорджа Гамильтона.

Сэр Джордж Гамильтон, граф Абердин, пригласил к себе сэра Оливера Эмерстона. Они были давними знакомыми — не друзьями, противниками, научившимися уважать силу и ум друг друга. Гамильтон знал, что Эмерстон, влиятельная фигура в стане правительственных «ястребов» и неформальный лидер оппозиции премьеру, сознательно предпочёл пост заместителя министерскому портфелю, чтобы сохранить свободу манёвра.

— Оливер, поскольку церемониться нам незачем, перейду к сути, — начал Гамильтон, когда гость удобно расположился в кресле. — Только что получил подробный доклад от Говарда Мичтона. Он в крайнем беспокойстве состоянием Майлока. Тот полностью потерял рассудок, увлёкшись этой княгиней Обол… Оболенской, — министр с трудом справился со славянской фамилией. — Все его грандиозные проекты — лишь прикрытие для вопиющей небрежности в исполнении обязанностей.

Оливер внимательно, почти бесстрастно выслушал министра. Он действительно знал больше, чем Гамильтон. Ещё месяц назад от Майлока пришло обстоятельное письмо, где он не только изложил истинные цели своей «авантюры», но и в постскриптуме, с юношеской запальчивостью, сообщил о намерении, в случае успеха, предложить руку и сердце той самой княгине. Майлок просил отца о поддержке, предвидя возможные осложнения. Оливер в ответном послании дал не только родительское благословение, но и дельный совет: если дело увенчается успехом, обратить внимание на сибирские золотые прииски — как на многообещающий объект для вложения будущего капитала.

Теперь же, встретив взгляд Гамильтона, Оливер лишь слегка откинулся в кресле. Пауза затянулась.

— Что же вы молчите, Оливер?

— А чего вы от меня ждёте, Джордж? — мягко парировал Эмерстон. — Майлок Эмерстон — опытный офицер, чья состоятельность блестяще доказана службой в Индии и Афганистане. Он заслужил доверие Короны. И всё, что он предпринимает, направлено на укрепление позиций империи. Разве не так?

Гамильтон не отрывал взгляда от Оливера, пытаясь за непроницаемым спокойствием прочесть скрытый расчёт. Эмерстон не был человеком, способным на безрассудный риск. Значит, каждый ход здесь обдуман, а за сыном стоит твёрдая воля отца. Становилось очевидно: это не авантюра заблудшего офицера, а тщательно спланированная операция всего клана Эмерстонов.

Княгиня Констанция Оболенская не стала одеваться. Решив никого не принимать, она посвятила весь день детям — своим крошкам, которые уже вовсю ползали и неутомимо исследовали мир. В тишине будуара мысли неотступно возвращались к Майлоку.

После стольких его настойчивых усилий она наконец позволила ему близость. Это было уже их третье свидание. Констанция улыбнулась вспоминая своего любовника. Майлок праздновал победу. Он покорил, как ему казалось, неприступную вершину, наслаждаясь триумфом и не подозревая об истинной подоплёке её снисхождения.

Признаться себе в главном Констанция не хотела: Майлок смутно напоминал ей его. Того тёмного демона, призрак, который никогда не покидал её душу. Покорность Майлока создавала иллюзию, будто теперь это она повелевает наваждением, держа его в руках, как жалкую копию. Но после каждой любовной утехи в сердце оставалась лишь горькая пустота. Тело отзывалось на ласки, а душа жаждала иного — вновь оказаться в его железных руках, ощутить то болезненное, сладостное наслаждение покорной рабыни. Вся её натура восставала против этого желания, но оно жило, неукротимое и жгучее.

Майлок был лишь игрушкой — жалким подобием графа Иванова-Васильева. Того самого демона, чьи прикосновения обжигали сладостной болью, а взгляд повергал в священный ужас. Она боялась встречи с ним, зная наверняка: он сразу разглядит её страх, эту покорность, что пульсирует в ней. Она не сможет сопротивляться. Стоит ему поманить — и она бросит всё, чтобы вновь оказаться в его власти.

— Нет… Нет, ни за что, — шептала она, обхватив голову руками, будто пытаясь удержать собственные мысли. Слова звучали, как заклинание, как щит от наваждения. — Я не позволю. Никому не позволю мной управлять. Никому.

На совещании у Бенкендорфа присутствовали генерал Дубельт, полковник Гессен, подполковник Малышев и я.

— Итак, господа, начнём. Полковник, доложите итоги операции, — распорядился шеф.

Гессен поднялся и начал доклад ровным, бесстрастным голосом: