Моисей замер, с напряжением ожидая моего вердикта.

— Убедил, — сказал я. — Буду ходатайствовать, чтобы тебя оставили в моём ведении. Если всё получится, подыщем тебе особую тюрьму — с мастерской. Молись теперь своему божку, фальшивомонетчик. — Я усмехнулся.

Я направился к Бенкендорфу в Зимний дворец. Адъютант, доложив, немедля проводил меня в кабинет.

— Прошу, ваше превосходительство.

— Здравия желаю, ваше высокопревосходительство!

— Здравствуйте, Пётр Алексеевич. Проходите, садитесь, — указал шеф жандармов на кресло.

Его непривычная, нарочито простая манера насторожила меня.

— Только что имел беседу с его величеством, — начал Бенкендорф без преамбул, и голос его утратил всякую мягкость. — Я был поражён распоряжением о казни петрашевцев. А когда государь соблаговолил открыть мне автора сей идеи… поражение моё стало безмерным.

Он сделал паузу, и его холодный взгляд стал тягостным.

— Столь изощрённое наказание не пришло бы мне в голову. Все мои доводы, все усилия отвратить государя от этой затеи оказались тщетны. Его величество настаивает на сценарии с казнью и помилованием. — Бенкендорф отчеканил каждое слово: — Заявляю вам, это чрезмерно жестоко, Пётр Алексеевич. Впредь, подобные советы вы обязаны согласовывать со мной. Предварительно. Вам всё понятно?

— Так точно, ваше высокопревосходительство.

— Надеюсь мы поняли друг друга?

— Не извольте беспокоиться, Александр Христофорович. Всё произошло спонтанно на вчерашнем ужине у его императорского величества. Я не делал это преднамеренно. Император спросил, я ответил.

Бенкендорф внимательно посмотрел на меня.

— Хорошо, оставим это. Что вас привело ко мне?

Я выложил перед Бенкендорфом пять пятирублёвок и пять банкнот достоинством десять франков.

— Фальшивки, нечто подобное я ожидал от вас, Пётр Алексеевич. Очередная авантюра, грозящая большими неприятностями.

— Александр Христофорович. К чему ваше благородное возмущение и пафос. Обычная практика действенного воздействия на финансовую систему и экономику враждебного государства.

— За это во всех странах однозначно вешают.

Я с сожалением посмотрел на Бенкендорфа. — Наполеон во время своего вторжения буквально наводнил Россию сотнями тысяч фальшивых ассигнаций. Пришлось перевыпускать новые. Англия и другие страны грешат подобным и ничего. А мы, по-вашему, должны нести колоссальные убытки и благородно сносить подобное. — Грустно усмехнулся я. — Если вы столь категорично настроены против. Хорошо, выделяйте деньги из казны для нормальной работы моей конторы.

Я стал собирать разложенные на столе банковские билеты. Лицо Бенкендорфа исказилось гримасой неприятия.

— Пётр Алексеевич, как всё это я доложу его величеству? — В его голосе прозвучала некоторая растерянность.

— Александр Христофорович, даже не знаю, что ответить вам. Делать что-то, скрывая от его величества, мы не можем. Значит, придётся платить из казны. Сами понимаете, с малыми суммами затевать подобные игрища не получится.

— Я понимаю, — тяжко вздохнул Бенкендорф. — Попробую поговорить с его величеством. Надеюсь, он согласится. Хотя бы на ваши нужды. А вы гарантируете качественное изготовление банковских билетов?

— Александр Христофорович. При наличии качественной бумаги и красок, наши билеты будут лучше настоящих.

— Лучше не надо, хотя бы не хуже, вполне удовлетворит. — Тихо проворчал Бенкендорф.

— Александр Христофорович, мы с вами прекрасно понимаем, что найти нужные слова сможете только вы. Я предлагаю один из вариантов. Поверьте, это очень действенный способ. Поэтому все известные вам страны активно используют его.

— Вот так всегда, граф, навалите кучу проблем, а мне приходиться сглаживать углы и уговаривать императора, принимая на себя всё его неудовольствие. — С досадой проворчал Бенкендорф.

— Да, Александр Христофорович, чуть из головы не вылетело.

Я достал из папки портрет Бенкендорфа, нарисованный по памяти. Он надолго замер, созерцая своё изображение. Портрет вышел удачным — почти фотографическое сходство, и, судя по молчаливому вниманию, явно пришёлся ему по душе.

— Благодарю вас, Пётр Алексеевич. Признаю ваш талант. Удивительная манера… Никогда не видел подобного. Как всегда, необычно и изящно.

— Рад, что работа вам понравилась, — я сделал лёгкий поклон и собрался уже откланяться.

— Запомните, все ваши задумки — только с моего одобрения. Никакого своеволия.

— Непременно, ваше высокопревосходительство. Буду ждать вашего решения.

— Не стану об этом тревожиться, — успокоил я себя мысленно. — Моисей останется при мне и будет изготавливать документы — дело необходимое. А в свободное время можно занять его ювелирной работой. Вещь ценная и в делах наших пригодится'.

— И ещё, граф, — Бенкендорф приподнял глаза, и уголки его губ дрогнули едва заметной улыбкой. — В четверг, в полдень, вам надлежит прибыть на приём к его величеству. Свободны.

Я спокойно воспринял приглашение императора. Не сложно догадаться, что будет награждать за хорошо проделанную работу.

Навестил Моисея, понимая, как он волнуется.

— Ну что, каторжник Гаврилов. На этот раз судьба не отвернулась от тебя, пока остаёшься у меня. Дальше всё зависит от тебя.

— Не сомневайтесь, ваше сиятельство.

— Тебе доставили набор ювелира?

— Да, но это совсем не то. Делать ювелирку ещё куда ни шло, а вот билеты не пойдёт.

— Хорошо, составь список необходимого, постараюсь достать. Насчёт ювелирки, она тоже необходима. Золотые червонцы подойдут?

— Вполне, ваше сиятельство. А что нужно сделать?

— Тут, Моисей, тебе полная свобода. Главное — сделай нам красиво, и будет тебе хлеб с маслом.

— Я таки понял вас, ваше сиятельство, будет вам красиво, как ви просите. — Наконец-то Моисей поверил, что каторга ему не грозит.

Моё любопытство взяло верх, и я отправился во вторую экспедицию, где как раз занимались делами фальшивомонетчиков. Местный эксперт, седой и неторопливый, внимательно выслушал меня, после чего взял десять пятирублёвок. Долгие минуты он молча изучал их под лупой, щупал бумагу, сверял водяные знаки. Наконец, отложил в сторону две купюры, — одну из них я узнал.

— Эти вызывают сомнения, ваше превосходительство, — голос его звучал уверенно. — Особенно вот эта.

Сердце моё на мгновение замерло — но палец его лежал не на моей фальшивке!

— А эта… — Он слегка коснулся той самой, моей, пятирублёвки. — Бумага, пожалуй, не самого лучшего качества. Хотя, признаюсь, могу и ошибиться.

Я поблагодарил его, стараясь скрыть охватившее меня ликование.

Вернувшись в Гурово, я немедленно вызвал к себе Долгова.

— Виктор Николаевич, работа ваша достойна высшей похвалы, — начал я, глядя ему прямо в глаза. — И как знак моего личного удовольствия, — Я выложил перед ним пачку ассигнаций. — Пятьсот. Надеюсь, ваши метериальные проблемы разрешились.

— Благодарю, ваше превосходительство, — он спрятал купюры.

— Теперь — к делу. В здании за корпусом нужно устроить жилое помещение и мастерскую. Для одного особого арестанта. Обеспечить всем что он попросит. Круг посвящённых: я, вы и проверенная охрана. Никто более.

— Так точно.

— Виктор Николаевич, — голос мой стал тише, но твёрже. — Это вопрос абсолютной секретности. От него зависит очень многое. Малейшая утечка — и всё насмарку. Понятно?

— Вполне, ваше превосходительство.

Семёновский плац.

Их вывели под солнце. Слепило. После каземата свет резал глаза, как нож. Пять столбов. Верёвки. Гробы, пахнущие смолой и горячим деревом. Фёдор Михайлович стоял с чувством, что всё это происходит не с ним. Зачитали приговор, сломали ржавую шпагу в знак лишения дворянского звания. Потный батюшка, что-то тихо говорящий. Раздалась команда. Достоевский увидел, как напротив него солдат поднял ружьё. Ствол был чёрным, круглым, абсолютным. Всё внутри сжалось, ушло в точку перед этим кругом. Мысли остановились. Остался только животный ужас — тихий, пронизывающий. Он попытался молиться, но слова рассыпались. Бог исчез. Остались только эти чёрные дыры стволов, смотрящие прямо в него. Время расползлось, стало тягучим и липким. Команда офицера.Залп.Он ждал удара, падения, тьмы. Но тело не упало. Только в ушах стоял звон, а в ноздри въелся едкий запах пороха. Он стоял, всё ещё живой, не понимая, почему. Потом чей-то голос: «…милость императора… смертная казнь заменена…'Не было облегчения. Не было чувств вообще. Была пустота — абсолютная, выжженная. Его уже убили. Там, в тот миг между командой и залпом. То, что осталось стоять, — была уже не личность, а оболочка. Вера, надежда, сама воля — всё это расстреляли. Он видел лица других. Спешнев смотрел в одну точку, губы его шевелились без звука. Петрашевский пытался улыбаться, но получалась гримаса. Души их были не сломлены — они были стёрты в порошок.Их повели обратно. Достоевский шёл, не чувствуя ног. Внутри была тишина. Не мирная — мёртвая. Он понимал: самое страшное не в том, что их собрались убить. А в том, что им показали возможность этой смерти. Дали заглянуть в бездну. И теперь эта бездна будет всегда внутри, под тонкой плёнкой жизни. Его воскресили, но воскресили уже другим. Тем, кто знает, что такое стоять перед строем, слышать 'целься» и считать последние мгновения вселенной, которая — вот она — твоё собственное сознание. Солнце светило так же ярко. Мухи жужжали. Мир не изменился. Изменился только он. Навсегда.