День аудиенции настал. Серебряное шитьё, холодный блеск орденов, неудобный аксельбант, впивающийся в плечо, — в этом парадном великолепии я чувствовал себя чужим, словно ряженым павлином на паркете Зимнего. «Паркетный генерал», — пронзила меня досадная мысль.

Даже мои бойцы, встретившие меня в холле, почтительно выдохнули. Я видел в их глазах неподдельное восхищение и с трудом удержался от язвительного замечания — не их же вина, что этот блеск мне в тягость.

Перед самым отъездом надо мной подшутила и Катерина:

— Милый, скоро у тебя на мундире свободного места не останется, — улыбнулась она, поправляя ордена. — А ведь нас, женщин, упрекают в любви к блестящим побрякушкам…

Заметив моё замкнутое молчание, она тут же спохватилась, и в её глазах мелькнула искренняя досада:

— Прости, это была неудачная шутка.

В назначенное время я вошёл в кабинет императора.

— Здравия желаю ваше величество! — негромко поприветствовал императора.

— Здравствуйте генерал. Вы приглашены по знаменательному для вас случаю.

Вошедший полковник Лоренц открыл диплом и стал торжественно зачитывать.

— Божию милостью, Мы, Николай 1, Император и Самодержец Всероссийский…. За отлично-усердную службу и особые труды, производим генерал-майора графа Иванова — Васильева в генерал-лейтенанты со всеми правами, преимуществами и почестями сему чину присвоенными….

— Служу трону и отечеству.

— Граф, ваши труды и дела во славу отечества нашего неоценимы, мы всегда помним о вас, верном слуге трона. — Торжественно произнёс император.

Лоренц, переждав несколько минут, открыл другой диплом.

— Божиею милостью, Мы, Николай 1, Император и Самодержец Всероссийский, Московский, Киевский, Владимирский, Новгородский; Царь Казанский, Царь Астраханский, Царь Польский, Царь Сибирский… и прочая, и прочая, и прочая.

Великому и Дружелюбному Брату Нашему, Абдул-Меджиду 1, Императору Оттоманов, Повелителю Домусульман и Хранителю Священнейших Городов Иерусалима, Мекки и Медины… и прочая.

Изъявляя желание поддерживать и укреплять добрые отношения и дружбу, между Нами и Нашими Империями существующие, Мы признали за благо назначить к Высочайшему Двору Вашему Чрезвычайным Посланником и Полномочным Министром Нашего генерал-лейтенанта графа Иванова-Васильева, Петра Алексеевича, коего особыми качествами ума и сердца Мы вполне уверены.

И потому просим Ваше Величество верить всему тому, что он Вам от Нашего имени сообщит, и оказать ему полное доверие. Пребываем в прочем в неизменной к Вам Нашей дружбе.

Петербург. На подлинном Собственною Его Императорского Величества рукою подписано: Николай 1.

Мир перевернулся в одно мгновение. Из строя — в самую гущу тонкой и опасной игры. Я встретился с взглядом государя — тяжёлым, испытующим, не терпящим вопросов. В этом взгляде был и приказ, и вызов, и вопрос одновременно: справишься?

Император, устав ждать моего развёрнутого ответа, прищурился.

— От чего же вы молчите, граф? Награда не по сердцу? Или чин показался мал?

Я собрался с мыслями, выбирая слова с предельной осторожностью.

— Помилуйте, Ваше Величество. Чин — высокая честь. Дело в ином… Как прикажете изъяснять свой восторг султану, если я совершенно не владею турецким языком? — рискнул я на лёгкую солдатскую прямоту.

— Османским, граф, — сухо поправил государь. — На языке османов. И это не должно стать препятствием для человека вашей компетенции. Или вас смущает иное?

Он указал на кресло и сам занял место за письменным столом. Я сел, сохраняя выправку.

— Всё смущает, Ваше Императорское Величество. Я — военный. Моя служба — иная. У меня нет времени на… дипломатические танцы. Миссия в Константинополе потребует всего внимания, оторвав от прямых обязанностей.

— Неужели полагаете, мы об этом не позаботились? — в голосе императора прозвучала укоризна. — Александр Христофорович отзывается о вас с особой похвалой. Мы вняли вашим докладам. Потому официальное представление новой службы отложено на год. Этот срок — чтобы завершить структурное формирование подразделений.

Он пристально посмотрел на меня, положив ладони на стол.

— Я внимательно изучил ваши последние выкладки. Прогнозы вашего аналитического отдела… Вы утверждаете, что Британия и Франция готовят коалицию против нас? Основания столь серьёзны?

— Вне всякого сомнения, Ваше Величество. Сведения поступили из трёх независимых, проверенных каналов. Пере проверялись и подтвердились. Удалось даже установить вероятный театр будущих военных действий: Крым и Кавказ. Удар будет нацелен на отторжение этих территорий.

— Хорошо. Мы предпримем превентивные меры по укреплению обороны Крыма, — отчеканил государь.

— Особенно Севастополя, Ваше Величество, — не удержался я. — Главная база Черноморского флота. Ключ к господству на море. Его потеря откроет врагу весь юг.

Император кивнул, его лицо стало подобно гранитной маске.

— Вы понимаете теперь истинный смысл вашего назначения. Оно — временное. На период конфликта султана с египетским пашой (Мухаммедом Али). Эта смута — наш шанс. Ваш опыт в тайной службе здесь бесценен. Вы будете действовать под легитимным прикрытием посла. Поэтому — абсолютная осмотрительность. Каждое ваше слово будет иметь вес, каждое действие — последствия. Вы наделены полным доверием и неограниченными полномочиями для защиты интересов России. Все подробности до вас доведёт Бенкендорф. Всё что вам необходимо, решайте с ним. Не подведите граф.

Он встал, давая понять, что аудиенция окончена. Я поднялся и вытянулся в струнку, чувствуя тяжесть возложенной миссии.

— Слушаюсь, ваше величество.

Что ещё я мог ответить.

Взяв дипломы под мышку, я вышел из кабинета и направился в другое крыло Зимнего дворца. Воздух здесь был другим — не парадным, а рабочим, пропахшим табаком, чернилами и тихой, всевидящей властью. Кабинет начальника Третьего отделения графа Бенкендорфа.

Его фигура в кресле казалась воплощением спокойной силы. Он встретил меня не официальной холодностью, а лёгкой, чуть усталой улыбкой.

— Здравия желаю, Ваше Высокопревосходительство, — произнёс я.

— Здравствуйте, Пётр Алексеевич. Поздравляю. Ну что, как приняли государеву волю? — Его взгляд, острый и дотошный, мгновенно снял с меня напускную собранность.

Вдруг накатила вселенская усталость — не физическая, а та, что ломает душу после принятия судьбоносного решения.

— Благодарю, Александр Христофорович. Но с чего бы мне радоваться? — Я тяжело опустился в предложенное кресло. — Вы знали. Обо всём. О посольстве.

— Разумеется, знал. — Бенкендорф отложил перо, сложив руки на столе. — И имел продолжительную беседу с Его Величеством. Решение это его, личное и обдуманное. И я его всецело поддерживаю. Вы же сами в последнем докладе изложили, что наша политика в отношении Порты в последние годы стала… невнятной. Мы упускаем нити влияния, нас оттесняют. Так?

— Можно подумать, вы только сейчас это обнаружили, — вырвалось у меня с непривычной досадой. Я смотрел в сторону, на тёмный шкаф с папками. — А теперь вдруг спохватились и решили одним махом всё исправить, послав строевого генерала играть в дипломатию. Поздно. И едва ли имеет смысл.

— Довольно, Пётр Алексеевич, — его голос остался ровным, но в нём появилась сухость. — Приказ отдан. Его не обсуждают, его выполняют. Философствовать будете в Константинополе. Здесь же мы должны решить, как вы будете действовать.

Я вздохнул, потер переносицу. Чёрт возьми, он прав. Обиженным тоном делу не поможешь.

— Будем действовать по принципу девицы, которую насилуют.

Он приподнял бровь, в его глазах мелькнул неподдельный интерес, смешанный с лёгким шоком от такой откровенности в своих стенах.

— И какой же? — спросил он без тени улыбки.

— Если уж насилие неизбежно… расслабься и постарайся получить удовольствие.

В кабинете повисла тишина. Затем Бенкендорф фыркнул. Ещё раз. А потом его плечи затряслись, и тихий, хриплый смех перерос в откровенный, хрюкающий хохот. Он закинул голову, вытирая выступившие слезы, и хохотал так, будто давно не слышал ничего смешнее. Всегда поражался: самые простые, и даже циничные, шутки из моего прежнего времени вызывали здесь такую бурную, почти истерическую реакцию.