— Нет, — согласился Петухов. — Не случайность.

— Значит, это можно показать.

— Можно. — Петухов посмотрел на него. — Нужно оформить как официальную техническую справку. Подпись Панкова, согласование Зайцева. Тогда это документ, а не твои наблюдения.

— Сделаю.

— Ещё одно, — сказал Петухов. Он говорил ровно, без нажима, как всегда. — Когда это пойдёт в парторганизацию — Савельев спросит, зачем это нужно. Не технически — политически. Что с этим делать.

— Я предложу пересмотреть нормативные температурные условия для участков точной обработки. Это стандартный советский механизм — заявка на изменение норматива. Не революция.

— Заявки на изменение нормативов лежат годами.

— Знаю. Но лежащий документ — это другое, чем пустое место. Если будет следующий повод — можно сослаться.

Петухов смотрел на него долго. Потом сказал — тихо, почти про себя:

— Ты думаешь дальше, чем на одно рацпредложение.

Краснов ничего не ответил.

— Хорошо, — сказал Петухов. — Я подпишу как соавтор по расчётной части. Если Панков согласится.

— Согласится.

Справку они оформили до Нового года — втроём: Краснов, Петухов, Панков. Зайцев подписал не глядя — он уже видел данные у Краснова раньше, в другом контексте, и знал, что за ними стоит. Документ лёг в папку технологического отдела с входящим номером и датой.

Савельев узнал об этом в январе. Краснов не знал от кого — может, от Петухова, может, от Панкова, может, из самого технологического отдела. Савельев позвонил в цех и попросил зайти.

Краснов зашёл на следующий день.

Савельев сидел у стола с документами — справка лежала сверху, он её читал. Поднял взгляд когда Краснов вошёл, кивнул на стул.

— Читал, — сказал он. — Данные серьёзные.

— Спасибо.

— Это не комплимент. — Савельев сказал это ровно. — Серьёзные — значит, серьёзный разговор. — Он закрыл справку. — Что ты предлагаешь делать с этим?

— Заявку на изменение нормативных условий по температурному режиму для участков точной обработки, — сказал Краснов. — Через технологический отдел и профком.

— Это долго.

— Да.

— Есть что-то быстрее?

Краснов подождал секунду.

— Есть. Гаврилов может дать рекомендацию по смещению наиболее точных операций на средину смены — когда цех прогрет. Это организационная мера, не требует согласований.

Савельев смотрел на него.

— Ты предлагаешь обойти систему нормативов.

— Я предлагаю использовать то, что можно использовать сейчас, пока документ идёт по инстанциям.

Пауза.

— Ты хитрый, — сказал Савельев.

— Я технолог.

— Ты токарь.

— Пока, — сказал Краснов.

Савельев смотрел на него долго. Что-то в его взгляде менялось — не выражение, что-то глубже. Он думал, Краснов это видел.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Заявку оформляй. Гаврилову я скажу сам про смещение операций — чтобы было через партком, не в обход.

— Конечно.

— Иди.

Краснов встал. Пошёл к двери.

— Краснов.

Он остановился.

— Ты давно так работаешь?

Вопрос был неожиданный по форме — не по смыслу, по форме. Савельев не спрашивал про завод. Он спрашивал про что-то другое.

— Всегда, — сказал Краснов.

Вышел. Дверь закрылась за ним тихо.

Он шёл по лестнице вниз и думал о том, что «ты хитрый» — «я технолог» — «ты токарь» — «пока» было теперь их паттерном. Савельев это чувствовал, Краснов это чувствовал. Они оба знали, что это будет повторяться — с разными поводами, в разных кабинетах, через разные годы. И каждый раз заканчиваться одинаково: Савельев говорит «иди», Краснов идёт.

Это было равновесие, которое устраивало обоих. Пока.

Экзамен назначили на март.

Краснов мог сдать раньше — ещё в прошлом году, показатели давно позволяли. Но он не торопился подавать заявление. Это тоже было из немецкого: не бежать за формальностями быстрее, чем нужно. Разряд — это бумага. Работа — это работа. Бумага должна догонять работу, а не опережать её.

В феврале Гаврилов сам сказал: пора. Не предложил — сказал. Краснов кивнул. Подал заявление.

Комиссия собралась в пятницу, в конце смены. Трое — председатель из отдела кадров, пожилой, с папкой, мастер соседнего цеха и нормировщик. Петухов в комиссию не вошёл — по регламенту нормировщик цеха не может быть в аттестационной комиссии своего же цеха. Гаврилов тоже не вошёл — по той же причине, мастер не аттестует своих. Но оба присутствовали — стояли у стены, наблюдали. Так было принято.

Контрольная деталь была задана комиссией: втулка с внутренним конусом и двумя поясками разного диаметра, допуск на конусность пятнадцать микрон, на диаметры — десятка. Средняя сложность для четвёртого разряда — не простая, но и не предельная.

Краснов взял деталь, прочитал чертёж. Подошёл к станку. Это был не его станок — экзаменационный, отдельный, стоял в углу цеха. Незнакомый 16К20, новее его рабочего 1К62, другой характер суппорта, другое усилие на рукоятке. Он покачал суппорт — люфт меньше, чем привык. Хорошо. Выставил инструмент, зажал заготовку, прогнал вхолостую, почувствовал станок.

Три минуты на подготовку. По нормативу — пять.

Начал работать.

Комиссия стояла полукругом — молча, как положено. Краснов не смотрел на них. Смотрел на деталь, на лимб, на стружку. Первый проход — черновой, убрать лишнее. Второй — получистовой, выйти близко к размеру. Третий — финишный, точно в допуск. Промер после каждого прохода — не потому что требовали, а потому что это правило, которое он сам себе поставил и никогда не нарушал.

Конус он делал на третьем проходе, с конусной линейкой — она была на станке, уже выставленная, но не точно, он перепроверил и довыставил. Это заняло полторы минуты. Председатель что-то написал в папке.

Деталь он снял через двадцать две минуты. По нормативу на четвёртый разряд — тридцать пять.

Подал председателю. Тот взял, осмотрел. Отдал нормировщику из комиссии — тот мерил долго, методично, в трёх сечениях. Записывал в таблицу. Потом передал мастеру соседнего цеха, тот посмотрел на поверхности — шероховатость, следы инструмента.

Комиссия посовещалась вполголоса. Краснов стоял рядом и смотрел в сторону — не из безразличия, просто незачем было смотреть на них.

— Краснов, — сказал председатель.

— Да.

— Все размеры в допуске. Шероховатость — выше требуемой по чертежу. — Он сделал паузу. — Время — двадцать две минуты при нормативе тридцать пять. — Ещё пауза. — Четвёртый разряд присваивается.

— Спасибо.

Председатель смотрел на него. Что-то было в его взгляде — не удивление, что-то сложнее. Он кашлянул.

— Скажите, Краснов, — сказал он. — Пятый разряд — вы думали?

Краснов посмотрел на него.

— Думал.

— Могли бы сдать и сейчас, наверное. — Председатель сказал это осторожно, как говорят что-то, что не входит в регламент. — Деталь выполнена на уровне пятого.

— Знаю.

— Тогда почему четвёртый?

Краснов подумал, как ответить точно.

— Потому что сейчас мне нужен четвёртый. Пятый — потом, когда буду готов к тому, что за ним следует.

Председатель смотрел на него секунду. Потом кивнул — не согласившись, просто приняв. Мастер соседнего цеха в комиссии чуть хмыкнул — не насмешливо, скорее оценивающе. Нормировщик писал в протоколе.

— Комиссия свободна, — сказал председатель.

Все разошлись. Краснов подошёл к своему станку, начал убирать рабочее место — привычка, смена кончилась, но уборка всё равно. Гаврилов стоял у колонны, смотрел.

— Ну? — спросил он, когда Краснов повесил ветошь.

— Четвёртый.

Гаврилов кивнул. Повернулся. Пошёл к выходу.

Это было поздравление.

Краснов смотрел ему вслед. Думал о том, что Гаврилов за два года не сказал ему ни одного лишнего слова — только то, что нужно. И это «ну» и кивок были, наверное, больше, чем любая другая реакция могла бы быть.

Он снял спецовку. Повесил на крючок. Оделся.