Рашидов покачал головой. С чем-то вроде изумления.

— Путч провалился, — сказал он. — По радио сказали. Горбачёв возвращается.

— Знаю. Слышал час назад.

— И вы продолжаете карты?

— Они нужны в октябре, — повторил Краснов.

Рашидов постоял ещё секунду. Потом кивнул.

— Хорошо, — сказал он. И вышел.

Краснов смотрел на дверь. Потом на карты.

Путч провалился. Это он знал — знал ещё в августе 1977-го, когда очнулся в общаге. Знал, что будет и путч, и провал. Но знание не отменяло трёх дней неопределённости, когда нельзя было сказать заранее рабочим «не беспокойтесь, это не страшно». Нельзя было — потому что это знание не объяснить.

Карты он написал за двое суток. Оборудование пришло в октябре. Карты были готовы.

Это была правильная расстановка приоритетов.

Это случилось в сентябре — после путча, когда всё немного успокоилось, но ещё не стало понятным.

Они сидели вечером. Андрей спал. За окном был Тольятти, тёмный сентябрь. Краснов читал что-то — не работу, просто книгу, что бывало редко. Рита сидела напротив.

Потом Рита закрыла свою книгу.

Он почувствовал это — не увидел, почувствовал. Поднял взгляд.

Она смотрела на него.

— Витя, — сказала она. — Можно я скажу кое-что?

— Да.

Она молчала секунду. Краснов ждал.

— Ты не тот человек, за которого себя выдаёшь.

Он смотрел на неё. Не отвёл взгляд.

— Я не знаю, кто ты, — сказала она. Говорила спокойно, без обвинения, без страха. Просто говорила. — Не знаю, откуда ты знаешь то, что знаешь. Не знаю, почему ты с самого первого дня был другим — другим, чем все, другим, чем мог быть. — Пауза. — Я двенадцать лет думала об этом. Иногда больше, иногда меньше. Думала, что придумаю объяснение. Не придумала.

Краснов молчал.

— Я решила сказать это вслух, — сказала Рита. — Не потому что хочу объяснений. Потому что хочу, чтобы ты знал: я знаю, что что-то есть. И я с этим живу. И буду жить. — Она смотрела на него прямо, без колебания. — Ты мой муж. Ты хороший отец. Ты делаешь правильные вещи. Этого мне достаточно.

Краснов молчал долго.

Он думал о том, что мог бы сказать. Мог бы объяснить — всё, с начала, с 1977-го, с жёлтого потолка и люфта в суппорте. Она бы не поверила. Или поверила бы — и это было бы хуже.

Мог бы солгать — «ты ошибаешься, всё нормально». Но она не ошибалась, и они оба это знали.

Была третья возможность.

— Рита, — сказал он.

— Да.

— Ты права. — Пауза. — Я не могу объяснить. Но ты права.

Она смотрела на него. Ждала.

— Всё, что я делал — это было настоящим, — сказал он. — Завод. Ты. Андрей. Это настоящее.

— Я знаю, — сказала она тихо.

— Остальное — не моя тайна, которую я скрываю из недоверия. Это просто невозможно объяснить.

Рита смотрела на него долго. Потом кивнула.

— Хорошо, — сказала она.

Взяла книгу. Открыла.

Краснов смотрел на неё. Думал о том, что это был самый близкий момент к правде за четырнадцать лет. И что это, наверное, правильно — быть близко к правде с человеком, который рядом. Не вся правда. Но достаточно.

— Рита, — сказал он.

Она подняла взгляд.

— Спасибо.

Она смотрела на него секунду. Потом кивнула — коротко, как кивают, когда принимают что-то важное без слов.

Вернулась к книге.

Краснов тоже вернулся к своей. Они сидели в тишине. За окном был сентябрь.

Белла Марковна умерла в октябре.

Тихо, во сне. Восемьдесят лет. Рита нашла её утром — пошла будить, как обычно, когда та оставалась на ночь. Вошла. Вышла из комнаты молча. Позвонила Краснову.

Он был на заводе. Приехал через двадцать минут.

Рита стояла на кухне. Не плакала — стояла и смотрела в окно. Краснов подошёл. Она обернулась.

— Мама, — сказала она. Просто — не как объяснение, просто слово.

Он обнял её. Она не плакала и сейчас — стояла, держалась. Потом всё-таки — чуть. Один раз.

Краснов держал её и молчал. Думал о Белле Марковне. О том, как она открыла дверь в первый раз — три секунды, «заходите, я сделала чай». О том, как говорила «ты хороший» — просто так, без повода. О том, как на похоронах была бы её реплика — острая, точная, одесская.

Теперь не будет.

Похороны были через два дня. Народу немного — Рита не из тех, кто устраивает большие похороны. Краснов стоял рядом с ней. Андрей рядом с отцом — серьёзный, двенадцать лет, понимал, что происходит.

Кто-то из дальних родственников говорил потом, на поминках: «Надо было раньше уехать. Теперь непонятно, куда ехать и зачем».

Рита не отвечала. Краснов тоже.

Потом, уже ночью, когда все разошлись и Андрей спал, Рита сидела на кухне одна. Краснов пришёл — принёс чай.

— Она знала, что я знаю, — сказала Рита. — Про тебя.

— Что?

— Помнишь, она говорила — «он что-то скрывает, но не страшное». — Рита смотрела на стакан. — Я тогда думала — она преувеличивает. Потом поняла, что нет.

— Она была умная женщина.

— Да. — Рита молчала. — Она говорила, что ты хороший. Всегда говорила.

— Я знаю.

— Она была права.

Краснов сидел рядом. Молчал.

— Витя, — сказала Рита.

— Да.

— Хорошо, что ты здесь.

— Я здесь.

Они сидели ещё долго. Чай остыл. За окном был октябрь, поздно, тёмно.

В ноябре начали говорить про приватизацию всерьёз.

Краснов читал документы из Москвы вечером. Медленно, внимательно.

Ваучерная приватизация. Каждому гражданину — ваучер, ваучер — в акции предприятия. Рабочие получат ваучеры, смогут вложить в акции своего завода или продать. Большинство продадут — потому что деньги нужны сейчас, а акции абстрактны. Кто-то купит эти ваучеры — у кого есть деньги. Это будут люди, которые думают о быстром доходе, а не о производстве.

Потом — совет директоров, который будет требовать прибыли. Прибыль — сокращать издержки. Сокращать издержки — резать то, что Краснов строил последние четырнадцать лет.

Он знал это из первой жизни — видел из Германии, слышал от других. ВАЗ в девяностых был именно таким: бартер, долги, качество вниз, криминал вокруг.

Теперь он внутри.

Петухов пришёл к нему на следующий день.

— Читали документы?

— Читал.

— Там есть механизм трудового коллектива, — сказал Петухов. — Статья четырнадцать. Рабочие могут купить акции на льготных условиях — с дисконтом тридцать процентов. Если коллектив скупает достаточно — у него контрольный пакет.

Краснов смотрел на него.

— Ты считал?

— Считал. — Петухов положил листок. — При нынешней численности и при дисконте — коллектив может взять пятьдесят один процент. Если объяснить правильно и если организовать.

Краснов взял листок. Смотрел на цифры.

— Это законно?

— Абсолютно. Статья четырнадцать специально для этого написана.

— Время?

— Пока схема не запущена — есть несколько месяцев. Надо начинать сейчас, чтобы к моменту, когда ваучеры появятся, люди знали, что делать.

Краснов думал.

— Что нужно от меня?

— Ваше слово, что завод поддерживает. Рабочие должны знать: директор за это.

— Я за это.

— Тогда я начинаю считать детально. И нужен юрист.

— Найди.

Петухов встал.

— Геннадий Аркадьевич, — сказал Краснов.

— Да.

— Хорошо, что ты это нашёл.

Петухов посмотрел на него.

— Это моя работа, — сказал он. Как всегда.

— Знаю. Всё равно — хорошо.

Петухов ушёл.

Краснов смотрел на листок. Пятьдесят один процент. Это значит — рабочий коллектив держит контроль. Это значит — совет директоров не сможет продать завод по частям или урезать программу качества ради квартальной прибыли. Не сразу, не легко, но сложнее.

Это был не план — это было направление. Как всегда.

Он взял тетрадь. Написал: «Ноябрь 1991. Ваучерная приватизация. Статья 14. Петухов. 51%. Начинаем».