Вечером Краснов сидел у себя в кабинете — уже после смены, цех затих, только дежурное освещение. Смотрел в окно. Не в стеклянную перегородку, в настоящее окно — во двор.

Двор был пустой, тёмный. Корпуса вокруг. Снег почти сошёл, только у стен остались серые полосы.

Он думал о Зайцеве. О том разговоре в декабре 1977-го — первом, когда он пришёл в технологический отдел через голову Фомина с рацпредложением по СОЖ. Зайцев тогда сидел спиной к окну и спрашивал: «Ты токарь третьего разряда». Краснов: «Пока».

Пять лет прошло. Третий разряд — давно пятый. Мастер — позади. Начальник цеха — теперь.

«Пока» всё ещё было правдой. Но «пока» сдвинулось — к следующему уровню, который он ещё не знал точно какой. Технический директор? Главный технолог? Это были должности, о которых он не думал конкретно — только как о позиции, с которой можно влиять на всё производство, а не на один цех.

До Женевы три года.

Он встал. Выключил свет в кабинете. Пошёл домой — Андрей ждал, Рита ждала, Белла Марковна, которая теперь жила у них три дня в неделю, тоже, наверное, ждала.

У выхода из корпуса он остановился. Прислонился к косяку, посмотрел в темноту цеха.

Сто сорок человек. Его теперь. Не в смысле собственности — в смысле ответственности. Их работа, их стимулы, их карты, их инструменты, их знание о том, как делать правильно или неправильно — всё это было теперь его задачей. Не потому что они не умели сами. Потому что система, в которой они работали, была его задачей.

Это была большая ответственность. Он чувствовал её — не как тяжесть, как вес детали в руке: знаешь, что держишь, и держишь правильно.

Вышел. Дверь закрылась за ним.

Первую карту он взял в апреле.

Не случайную — выбрал конкретную: операция финишного точения шеек коленвала, цех три, второй участок. Та самая операция, с которой всё началось в 1977-м — вкладыши, Риччи, рацпредложение по СОЖ. Он знал эту операцию лучше любой другой на заводе. Значит, мог проверить карту точнее.

Карта была составлена в 1971-м — год открытия завода. Одиннадцать лет. Краснов читал её медленно, как читают документ, который может сказать больше, чем написано.

Режимы резания — обороты шпинделя, подача, глубина. Все три числа устарели: инструмент с тех пор изменился, материал заготовок слегка изменился, станки немного изменились. Карта не знала об этих изменениях. Карта жила в 1971-м.

Контрольные операции — промер в одном сечении, один раз на десять деталей. В 1971-м это было достаточно. Теперь — нет: опыт показывал, что разброс геометрии шеек рос к концу смены, и выборка один к десяти это не ловила.

Смазочно-охлаждающая жидкость — режим из той же карты, против которого Краснов воевал четыре года. Теперь рацпредложение утверждено, режим изменён — но в карте до сих пор стоял старый. Бумага не догнала практику.

Он положил карту на стол. Взял чистый лист. Начал писать новую.

Это был не быстрый процесс. Написать новый режим резания — легко: он знал правильные числа. Труднее было обосновать каждое изменение так, чтобы оно прошло согласование. Технологический отдел, ОТК, нормировщики — каждый поставит вопрос, и на каждый вопрос нужен ответ с данными.

Краснов тратил на одну карту три-четыре часа. Писал, проверял, шёл к рабочим — смотрел, как они делают по-настоящему, сравнивал с тем, что написал. Иногда переписывал.

Панков поначалу смотрел на это с привычным выражением человека, которому добавили работы. Потом — на третьей неделе — зашёл сам, без вызова, сел напротив.

— Сколько карт ты собираешься переписать? — спросил он.

— Все, — сказал Краснов.

Панков смотрел на него.

— Их сто восемь.

— Знаю. — Краснов отложил карандаш. — Треть устарела серьёзно, треть — частично, треть актуальна. Начнём с первой трети, потом вторая. Третью только проверим.

— Это год работы минимум.

— Да.

— Только у нас в цеху. На заводе — двенадцать цехов.

— Я знаю. Сначала здесь. Потом — посмотрим.

Панков помолчал.

— Мне нужен человек в помощь, — сказал он наконец. — На согласования. Я один не успею.

— Возьми практиканта. Витя всё ещё здесь?

— Витя ушёл в технологический отдел полгода назад. Есть новый, Слава.

— Вводи Славу.

Панков кивнул. Ушёл. Краснов вернулся к карте.

Серёга Мельников стал неофициальным испытателем новых режимов. Краснов не просил — Серёга сам предложил: «Если переписываешь под реальную практику — проверяй на мне». Логика была правильной. Серёга работал хорошо, чувствовал станок, умел объяснить, что не так, если что-то шло не так. Не все рабочие умели — большинство говорили «нормально» или «не нормально», не больше. Серёга говорил конкретно: «вот здесь стружка начинает виться лентой», «вот здесь на переходе слышно, как инструмент чуть прихватывает».

Это была живая обратная связь, которой у карты никогда не было.

Летом к ним подключился Рашидов — мастер первого участка. Он видел, как идёт работа, и пришёл сам: «Хочу понять методику. У меня на участке тоже карты старые». Краснов объяснил. Рашидов начал работать параллельно по своему участку.

К концу года у них был следующий счёт: тридцать семь карт переписаны полностью, двенадцать — частично, девятнадцать проверены и подтверждены как актуальные. Из ста восьми — шестьдесят восемь закрыты. Остаток — на следующий год.

Берёзкин из шестого цеха пришёл в ноябре — посмотреть, как Краснов и обещал. Провёл у них день: смотрел карты, разговаривал с Серёгой, разговаривал с Панковым. Уходил молча. Через неделю прислал записку: «Буду делать то же. Дашь Панкова на консультацию?» Краснов ответил: «Дам».

Это было начало чего-то — он чувствовал, но ещё не называл. Один цех, который делает правильно, заражает соседний. Не через приказ, не через директиву — через пример и через разговор. Это было медленно. Это было правильно.

Зайцев вызвал его в декабре.

— Берёзкин говорил. Про карты. — Зайцев сидел у своего стола, руки сложены. — Хочу понять, как это масштабировать.

— Методика простая, — сказал Краснов. — Берёшь карту, идёшь к лучшему рабочему по этой операции, смотришь, как он работает по-настоящему. Записываешь. Проверяешь, что написал. Согласовываешь.

— Сколько людей нужно?

— На один цех — один технолог и один практикант. На год.

— У нас двенадцать цехов.

— Значит, двенадцать технологов и двенадцать практикантов. Или меньше, если делать последовательно.

Зайцев смотрел на него.

— Это большая программа.

— Да. — Краснов не добавлял ничего лишнего.

— У тебя есть результаты за год?

— Есть. Рекламации по цеху три за этот год — минус семнадцать процентов к прошлому. Это на фоне уже сниженных рекламаций после изменения системы оплаты. Накопленный эффект — минус сорок два процента к 1980-му.

Зайцев записал цифры.

— Я доложу директору, — сказал он. — Если Соколов одобрит — запустим программу по заводу. — Пауза. — Это займёт время.

— Я понимаю.

— До Женевы успеем?

Краснов думал секунду.

— Частично. Если запустить в январе — к марту 1985-го будет пять-шесть цехов. Сборочный точно. Это важнее всего — что в сборке происходит, то и едет в Женеву.

Зайцев кивнул.

— Жди решения.

Краснов вышел. Шёл по коридору заводоуправления и думал о том, что три года назад он переписал первую карту для своего станка — один, вечером, после смены, потому что карта была неправильной и это его раздражало. Теперь из этого могла вырасти заводская программа на двенадцать цехов и сто двадцать специалистов.

Маленько, маленько, маленько.

Он не торжествовал — просто замечал. Накапливалось.

Брежнев умер в ноябре.

Краснов узнал об этом в обеденный перерыв — радио в столовой, торжественный голос диктора, та особая интонация, которую Краснов помнил из первой жизни и узнал сразу. Рабочие за столами переглянулись. Кто-то сказал тихо: «Вот оно». Кто-то промолчал. Молчание было другим — не равнодушным, не испуганным. Ждущим.