— До Женевы четыре месяца, — сказал Соколов. — Что ещё можно сделать за четыре месяца?

— Немного. Основное сделано. Карты — почти везде. Сборочный идёт. — Краснов думал секунду. — Есть одна вещь. Экспортная линия.

— Что с ней?

— Сборщики на экспортной линии работают тщательнее, чем на внутренней. Не потому что другая карта — потому что знают: эти машины увидит Европа. Это не система, это люди. Если бы можно было сделать так, чтобы все машины собирались как экспортные — не из страха, а потому что стандарт такой — это был бы другой результат.

— За четыре месяца не успеть.

— Нет, — согласился Краснов. — Но это следующий шаг. После Женевы.

Соколов смотрел на него.

— У вас всегда есть следующий шаг, — сказал он. Без иронии, просто констатировал.

— Да.

— Докладная по независимому контролю. — Соколов сказал это без перехода, как будто они говорили об этом всё время. — Я её перечитал.

— Она у вас уже полтора года.

— Знаю. — Соколов встал, пошёл к окну. Встал спиной к Краснову, смотрел во двор. — Вы тогда правильно сказали: это структурный конфликт интересов. Его нельзя исправить хорошими людьми. Только структурой.

Краснов молчал. Ждал.

— Я думал об этом долго, — сказал Соколов. Голос был ровный, но Краснов слышал в нём что-то — не усталость, что-то другое. Взвешенность. Человек, который принял решение и проверяет его последний раз. — Это правильно. Структурно правильно. Но это ломает то, как работает завод сейчас.

— Ломает неправильное, — сказал Краснов.

— Я понимаю. — Соколов повернулся. — После Женевы. Если результат будет таким, каким я его ожидаю — мы запускаем. Я поддержу перед министерством.

Краснов смотрел на него.

— Это другой разговор, чем полтора года назад, — сказал он.

— Да. Тогда я говорил «рано». Сейчас я говорю «после Женевы». Это не одно и то же.

— Я понимаю разницу.

— Хорошо, что понимаете. — Соколов снова сел — теперь уже за стол, на своё место. Формальная дистанция вернулась, разговор шёл к завершению. — Ещё один вопрос.

— Да.

— Хаус из Porsche Engineering. Официальный запрос от них пришёл в министерство — хотят обсудить возможное сотрудничество. Министерство перенаправило к нам. — Соколов смотрел на него прямо. — Вас они упоминают как человека, с которым имеет смысл разговаривать.

— Я знаю.

— Что вы думаете об этом сотрудничестве?

Краснов думал. Это был важный вопрос, и Соколов задавал его не для протокола — по-настоящему спрашивал мнение.

— Правильно, — сказал Краснов. — Они знают вещи, которых мы не знаем. Мы знаем вещи, которых они не знают — у нас другое производство, другие условия. Обмен полезен обоим. — Пауза. — Но нужно понимать, чего мы хотим от них. Не общий консалтинг — конкретные задачи. Иначе это деньги на воздух.

— Конкретные задачи — это вы определите?

— Я готов предложить список.

Соколов кивнул.

— Сделайте это после Женевы. Когда будут результаты — разговор с министерством будет другим.

— Понял.

Краснов встал.

— Краснов, — сказал Соколов.

— Да.

— Что вы хотите показать в Женеве?

Это был тот же вопрос, что в марте прошлого года — тогда в первый раз. Краснов ответил так же, как тогда, потому что ответ не изменился:

— Машину, которая собрана как обещано. Не лучше европейских — но без стыда.

Соколов смотрел на него долго.

— «Без стыда», — повторил он. — Вы тогда это сказали. Я запомнил.

— Это единственная честная формулировка цели.

— Я знаю. — Пауза. — Работайте.

Краснов вышел.

Шёл через заводской двор, ноябрь, холодно, асфальт с инеем. Думал о разговоре — не о том, что было сказано, а о том, как это было сказано. Соколов сел рядом, а не за стол. Соколов сказал «я думал об этом долго». Соколов перечитал докладную — полтора года спустя, сам, без напоминания.

Это был директор, который менялся. Медленно, как всё в этой системе. Но менялся.

После Женевы, думал Краснов. После Женевы — независимый контроль, переговоры с Porsche, следующий шаг по экспортной линии. После Женевы начнётся другое.

И Горбачёв — тоже после Женевы, почти одновременно. Краснов знал это и держал в голове как отдельный факт, который пока не менял ничего в работе, но изменит — скоро.

Четыре месяца.

Он вернулся в кабинет. Позвонил Петухову:

— Геннадий Аркадьевич, можешь зайти?

— Через час.

— Хорошо. Нужно посчитать кое-что по экспортной линии.

Он положил трубку. Достал чистый лист. Начал писать.

Андрей в этом году научился читать.

Не сам — Белла Марковна учила, методично, по старому букварю. К осени Андрей читал короткие слова, к декабрю — предложения. Краснов иногда садился рядом и слушал, как сын читает вслух: медленно, с паузами, с неправильными ударениями, которые потом сам же исправлял. Это было странное ощущение — видеть, как человек учится тому, что ты сам умеешь автоматически. Видеть процесс снаружи.

Однажды вечером Андрей читал что-то про паровоз — детская книжка, большие буквы, картинки. Дочитал страницу, поднял голову, посмотрел на отца серьёзно.

— Папа, а паровоз лучше или машина?

Краснов думал секунду.

— Зависит от задачи.

Андрей смотрел на него. Подумал. Кивнул — как будто это был правильный ответ, хотя непонятный.

— А ты что делаешь на заводе?

— Делаю машины.

— Хорошие?

— Стараюсь.

Андрей кивнул снова. Вернулся к книжке. Краснов смотрел на него и думал: этому человеку четыре года. Через семь лет — 1991-й. Через семь лет этот мальчик будет одиннадцатилетним подростком в стране, которая рухнет. Краснов не мог это изменить. Мог только сделать так, чтобы у этого мальчика был отец, который делал своё дело правильно.

Этого он не мог не делать.

На заводе декабрь шёл своим порядком. Одиннадцатый и двенадцатый цех заканчивали переработку карт — Панков ездил туда лично, торопил. К новому году должны были закрыть все двенадцать. Закрыли — девятнадцатого декабря, когда последний технолог подписал последнюю карту последнего участка двенадцатого цеха. Краснов узнал об этом от Панкова по телефону.

— Всё, — сказал Панков. Коротко, как он говорил всегда.

— Спасибо, — сказал Краснов.

— Не мне. Серёге вашему.

— Серёге тоже скажу.

Он позвонил Серёге. Серёга ответил немного удивлённо — Краснов редко звонил ему домой.

— Программа закрыта, — сказал Краснов. — Все двенадцать цехов. Твоя работа тоже.

— Ну, — сказал Серёга. Помолчал. — Хорошо.

— Хорошо, — согласился Краснов.

Больше ничего не сказали. Это было правильно.

Потом Краснов сидел один в кабинете и подводил итоги — не для отчёта, для себя. Пять лет, что изменилось.

Операционные карты — двенадцать цехов, сто процентов производства, работают по стандартам, которые отражают реальную практику. До этого — жили в 1971-м. Теперь живут в 1984-м.

Система оплаты — три цеха, включая цех три. Рекламации в этих цехах снизились в среднем на сорок восемь процентов к 1980-му. В цехах без смешанной системы — на двадцать два. Разница объясняется просто: стимулы важны.

Рекламации по всему заводу к 1980-му — минус тридцать пять процентов. Большая цифра. Петухов считал — сумма за пять лет была существенной.

Сборочный цех — минус двадцать три процента за три месяца. До Женевы — три месяца. Если тенденция держится — к марту будет ещё лучше.

Колян — работает, пьёт меньше. Позвонил один раз в ноябре. Сидели на лавочке, разговаривали. Ушёл домой к Нине.

Серёга — из рабочего стал куратором программы для других цехов.

Берёзкин из шестого — переписал карты, рекламации пошли вниз.

Рогов с АЗЛК — «У нас тоже пошло, медленно, но пошло».

Хаус из Porsche Engineering — официальный запрос в министерство. После Женевы — переговоры.

Соколов — сказал «после Женевы запускаем» про независимый контроль.