Рита подняла голову от книги.

— Опять работаешь?

— Смотрю.

— В чём разница?

Краснов подумал.

— Когда работаю — пишу. Когда смотрю — думаю.

— И что думаешь?

— О том, что всё связано.

Рита смотрела на него секунду. Потом кивнула — не соглашаясь, принимая. Вернулась к книге.

Краснов убрал листы в папку. Лёг. Смотрел в потолок.

За окном был январь, тёмный, морозный. Завод в трёх кварталах отсюда работал в три смены. На экспортной линии Дудников или кто-то из его мастеров учил молодого сборщика смотреть на деталь перед установкой.

Это было маленько. Это было правильно.

Рогов приехал в феврале, без предупреждения — или почти: позвонил за день, сказал коротко: «Буду завтра, если не против». Краснов сказал: приезжай.

Он приехал утренним поездом, без чемодана — только портфель, как будто на однодневную командировку. Краснов встретил его у проходной. Они пожали руки — тепло, но коротко, как жмут люди, которые давно переписываются, но видятся редко.

— Как добрался?

— Нормально. Поезд опоздал на двадцать минут.

— Это немного.

— Для ночного — нормально.

Они шли через двор. Февраль, холодно, небо белое.

— Я хотел посмотреть, — сказал Рогов. — Перед Женевой. Пока ещё можно сравнить — что было и что есть.

— Значит, ты бывал раньше?

— Один раз, в семьдесят восьмом. По обмену опытом. Официально. — Рогов помолчал. — Тогда здесь было иначе.

— Иначе — хуже?

— Иначе — обычно. — Он смотрел на корпуса, на заводской двор. — Сейчас не знаю ещё. Посмотрим.

Они ходили по цехам весь день. Краснов показывал — не как экскурсию, как работу: вот участок, вот карта, вот как делали раньше, вот как делают теперь, вот данные. Рогов смотрел внимательно — он умел смотреть, это Краснов чувствовал. Не в смысле оценки чужой работы — в смысле понимания, что за этим стоит.

В цехе три Рогов долго стоял у третьего участка. Смотрел на работу Серёги — тот как раз ставил деталь, промерял, писал в карте. Серёга не обращал внимания на наблюдателей, работал.

— Он знает методику? — спросил Рогов.

— Он её создавал. Не документально — практически.

— И учит других?

— Да.

Рогов кивнул.

В обед сели в столовой — не в директорской, в рабочей, вместе со всеми. Рогов взял борщ и хлеб, ел молча сначала, потом:

— У вас лучше, чем у нас.

— Насколько?

— Сложно точно. — Он думал секунду. — По рекламациям — вы публиковали данные в отраслевом бюллетене, я смотрел. По культуре работы — субъективно, но видно. — Пауза. — Но всё равно плохо по мировым меркам.

— Знаю.

— Не обижаешься?

— Нет, — сказал Краснов. — Это факт. На факты не обижаются.

Рогов смотрел на него.

— Ты всегда так?

— Как?

— Говоришь про свою работу как про чужую. Без защитной реакции.

Краснов думал секунду.

— Это не моя работа. Это работа завода. Я делаю часть. Если часть плохая — надо улучшать, а не защищать.

Рогов молчал. Потом:

— У нас на АЗЛК — там каждый защищает своё. Начальник цеха защищает цех от главного технолога. Главный технолог защищает технологию от директора. Директор защищает завод от министерства. Все защищаются. Никто не улучшает.

— Это не только у вас.

— Знаю. — Он ел. — У вас тоже было?

— Было. Есть. Меньше.

— Как ты это изменил?

Краснов думал. Это был вопрос, на который не было короткого ответа.

— Данные, — сказал он наконец. — Когда есть данные — труднее защищаться. Данные не твои и не чужие. Они просто есть.

Рогов смотрел на него.

— Это всё?

— Нет. Ещё — союзники. Люди, которые тоже хотят улучшать, а не защищать. Их надо находить и держаться рядом.

— У тебя такие есть?

— Петухов. Серёга. Зайцев, когда нужно. — Краснов помолчал. — Соколов — медленно, но движется.

— Директор?

— Директор.

Рогов смотрел на него с уважением, которое не нужно было называть вслух.

После обеда они ходили ещё — сборочный цех, экспортная линия. Дудникова Краснов не искал специально, но тот сам вышел навстречу, когда увидел Краснова, — кивнул, пожал руку незнакомому, пошёл дальше. Рогов проводил его взглядом.

— Кто это?

— Мастер экспортной линии. Двадцать лет здесь.

— Он знает то, чего нет в картах?

— Знал. Теперь — в картах.

Рогов кивнул. Понял.

Уже вечером, у проходной, когда Рогов собирался на поезд, они стояли несколько минут. Не прощались — ещё что-то не было сказано, оба чувствовали.

— Ты думаешь, что успеешь? — спросил Рогов.

Краснов не торопился с ответом. Это был вопрос, на который он думал много — в разных формулировках, в разное время. Успеет ли до 1991-го. Успеет ли до Женевы. Успеет ли вообще построить то, что хочет построить.

— Не знаю, — сказал он.

— Честно.

— Но думаю, что надо делать так, как будто успею, — продолжил Краснов. — Иначе — зачем.

Рогов смотрел на него. Молчал долго.

— Это правильно, — сказал он наконец. — Это, наверное, единственный правильный ответ.

— Я к нему долго шёл.

— Видно. — Рогов взял портфель. — Я тоже попробую так. — Пауза. — Не знаю, получится ли. У нас — другие условия. Директор другой. Времени меньше.

— Время одинаковое, — сказал Краснов. — У всех одинаковое.

Рогов смотрел на него секунду. Потом кивнул — коротко, как ставят точку.

— Ладно. Пойду. — Он протянул руку. — Спасибо.

— Приезжай ещё.

— Приеду.

Рогов ушёл. Краснов стоял у проходной, смотрел ему вслед, пока тот не скрылся за поворотом. Потом повернулся. Пошёл обратно к своему корпусу.

Он думал о фразе — «делать так, как будто успею». Она пришла сама, он не готовил её заранее. Но пока говорил, понял: это и есть то, что он делает последние семь лет. Он знает, что в 1991-м всё рухнет. Он делает так, как будто не знает. Не потому что притворяется — потому что другого способа работать нет. Если знаешь финал и всё равно делаешь — это не наивность. Это выбор.

Рогов спросил, думает ли он, что успеет. Краснов не знал. Никто не мог знать. Но вопрос был неправильный — правильный вопрос был другой: делаешь ли ты всё, что можешь. Ответ на него — да. Это было единственное, что имело смысл.

Он вернулся в кабинет. Стекло, цех, дежурный свет. Три недели до Женевы.

Достал чистый лист. Написал сверху: «После Женевы». Стал записывать — методично, по пунктам — что делать дальше. Независимый контроль. Переговоры с Porsche. Внутренняя линия по стандарту Дудникова. Расширение смешанной оплаты.

Список получился длинным.

Краснов смотрел на него. Потом написал внизу: «Это не план. Это направление».

Сложил лист. Убрал в папку.

Три недели.

Делегация собиралась в среду утром.

Краснов знал об этом заранее — не из официального источника, из разговора в коридоре заводоуправления: Зайцев упомянул вскользь, что Соколов едет в четверг, через Москву, рейс на Женеву в пятницу. Краснов кивнул и не спросил ничего лишнего.

В среду он пришёл к заводоуправлению в половину девятого. Не специально — по делу, нужно было подписать бумаги у Зайцева. Или так он себе сказал. На самом деле — он хотел видеть, как они уезжают.

Делегация собиралась у входа. Соколов — в длинном пальто, со своим неизменным выражением человека, которому всё время есть о чём думать. Рядом — Горелов, главный конструктор, моложе Соколова лет на десять, с кожаным портфелем. Двое из технологического отдела, которых Краснов знал в лицо. Переводчик — молодой, нервный, проверял документы.

Краснов стоял чуть в стороне. Смотрел.

Соколов увидел его. Остановился на секунду — они смотрели друг на друга через двор. Потом директор сделал два шага в сторону Краснова — только два, не подошёл.

Смотрел на него секунду. Ничего не сказал.

Потом кивнул — коротко, один раз.

И пошёл к машине.