Сейчас Соколов сидел за большим столом, докладная лежала перед ним — с пометками карандашом, это Краснов заметил сразу. Читал внимательно, не для виду.

— Садитесь, Краснов.

Краснов сел.

Соколов смотрел на докладную. Потом на Краснова. Потом снова на докладную.

— Вы понимаете, что предлагаете? — спросил он. Не риторически — по-настоящему спрашивал.

— Понимаю.

— Вы предлагаете создать службу, которая будет контролировать производство независимо от производственного руководства. — Соколов говорил медленно, формулировал. — То есть — независимо от меня, в конечном счёте.

— Независимо от производственного блока, — поправил Краснов аккуратно. — Подчиняться она будет директору завода. То есть вам.

Соколов смотрел на него.

— Ловко сказано.

— Это не ловкость. Это структура. — Краснов говорил ровно. — Сейчас ОТК подчиняется начальнику производства. Начальник производства заинтересован в выполнении плана. Если ОТК останавливает линию из-за брака — план срывается. У начальника производства есть стимул давить на ОТК, чтобы тот закрывал глаза. Иногда осознанно, чаще — нет, просто через давление на показатели. Это структурный конфликт интересов. Его нельзя исправить хорошими людьми — только правильной структурой.

Соколов молчал. Краснов ждал.

— У вас есть данные, — сказал директор наконец. — Вот здесь. — Он постучал пальцем по одной из страниц. — Корреляция между зависимостью ОТК и уровнем рекламаций.

— Косвенная. Не строгая.

— Но есть.

— Есть.

Соколов откинулся на спинку кресла. Смотрел в потолок секунду.

— Сколько это будет стоить?

— В докладной есть расчёт. Дополнительный персонал — небольшой, часть переводится из существующего ОТК. Основная статья — обучение и приборный парк. Всё в докладной.

— Я читал. — Соколов помолчал. — Сейчас — нет.

— Почему?

Соколов посмотрел на него — с интересом, как смотрят на человека, который задаёт неудобный вопрос без страха.

— Потому что рано. Нам нужно сначала показать результат — Женева, март следующего года. После Женевы — можно говорить о структурных изменениях. Сейчас — слишком много переменных.

Краснов понял логику. Соколов думал правильно для директора советского завода: сначала результат, потом реформы. Это не трусость — это порядок.

— Если запустить после Женевы — к следующему экспортному сезону структура будет рабочей, — сказал Краснов.

— Возможно. — Соколов снова смотрел на докладную. — Я не говорю «нет». Я говорю «рано».

— Понял.

— Оставьте докладную. Я ещё подумаю.

Краснов встал. Пошёл к двери.

— Краснов.

Остановился.

— Что вы хотите показать в Женеве? — спросил Соколов. Без интонации, как задают технический вопрос.

Краснов думал секунду.

— Машину, которая собрана как обещано. Не лучше европейских — но без стыда.

Соколов смотрел на него.

— «Без стыда», — повторил он медленно.

— Да.

Молчание.

— Работайте, — сказал Соколов.

Краснов вышел.

На улице был март — тольяттинская ранняя весна, грязная, с остатками снега по углам. Краснов шёл через двор к своему корпусу и думал о «работайте». Это советское слово, которое может означать всё что угодно или ничего. Но интонация была другой — не отпускающей, не безразличной. Соколов сказал это так, как говорят: я слышу, я думаю, продолжай.

Это было достаточно на сейчас.

Петухов ждал его в коридоре — не подкарауливал, просто шёл мимо и остановился.

— Ну?

— Рано, — сказал Краснов. — После Женевы.

Петухов кивнул. Это не было разочарованием — просто принял информацию.

— Докладная осталась у него?

— Да.

— Значит, не выбросил. Значит, думает.

Краснов посмотрел на него. Петухов умел видеть суть через детали — это была его черта, которая делала его незаменимым.

— Да, — согласился Краснов. — Думает.

Они разошлись. Краснов вернулся в кабинет, сел. Смотрел через стекло на цех — смена шла, станки работали, Серёга что-то промерял у своего суппорта.

До Женевы оставался год. После Женевы — независимый контроль. После независимого контроля — что-то ещё, он ещё не знал точно. Но знал, что будет.

Очередь дел. Одно за другим. Не останавливайся.

Он открыл тетрадь. Записал: «15 марта 1983. Соколов. Рано. Оставил докладную. После Женевы».

Закрыл тетрадь. Взял следующую операционную карту.

Краснов заметил это в октябре.

Не в первый раз заметил — давно уже видел. Но в октябре стало нельзя не замечать: Колян пришёл во вторник с запахом. Не сильным — лёгким, утренним, тем особым запахом, который бывает, когда пили вчера и не всё вышло со сном. Мастер второго участка Горелов видел — Краснов понял по тому, как тот смотрел в спину Коляну. Не доложил. Промолчал, как молчат о вещах, которые стали нормой.

Краснов тоже промолчал в тот день. Думал.

Он знал, что будет. В той жизни — знал. Колян сопьётся, дети уедут, жена уйдёт, и он останется в той же общаге, только один. Это была судьба, которую Краснов помнил как факт. Но факт той жизни — не обязательно факт этой. Он сам был тому доказательством.

Что он мог сделать?

Он думал об этом давно, с самого начала. Решение, к которому пришёл тогда, было простым: быть рядом. Не опекать, не поучать — просто рядом. Он выполнял это правило шесть лет. Перевёл Коляна на свой участок в 1983-м — тихо, без объяснений, просто предложил, Колян согласился. Участок был другой: другие стандарты, другая атмосфера, другие люди вокруг. Среда была лучше.

Помогло — частично. Колян работал лучше, чем мог бы. Пил меньше, чем в той жизни — Краснов был уверен, хотя сравнивать было не с чем напрямую. Но в октябре — запах.

Он пришёл к Коляну в пятницу вечером. Не на работе — домой. Колян жил теперь в семейном общежитии, двумя этажами ниже — женился на Нине из бухгалтерии в 1981-м, двое детей, младшему год. Краснов постучал.

Нина открыла дверь — увидела Краснова, удивилась немного, но впустила. Колян сидел на кухне, смотрел телевизор. Обернулся.

— О, Витёк. Ты чего?

— Поговорить.

Нина ушла с детьми в комнату — быстро, без вопросов. Краснов сел напротив Коляна. Телевизор продолжал что-то говорить. Колян убавил звук.

— Ну, — сказал он.

Краснов смотрел на него. Колян смотрел в ответ — спокойно, без защиты. Это было в нём всегда: он не защищался от разговоров, просто ждал, что скажут.

— Во вторник утром от тебя пахло, — сказал Краснов.

Колян не отводил взгляд. Помолчал.

— Горелов сказал?

— Нет. Я сам видел.

— А, — сказал Колян. Ещё помолчал. — Ну да. Было.

— Часто так?

— Нет. Иногда.

Краснов смотрел на него. Колян смотрел на стол.

— Витёк, — сказал он. — Я знаю, к чему ты. Не надо.

— Я не к чему. Я спрашиваю.

— Ты спрашиваешь потому что к чему-то. — Колян сказал это без злости, просто констатировал. — Ты всегда так. Спрашиваешь, но уже знаешь, что хочешь сказать.

Краснов промолчал. Это было правдой.

— Нормально всё, — сказал Колян. — У меня нормально. Иногда пью с мужиками, иногда чуть больше. Как у всех.

— Как у всех — это неплохая норма, — сказал Краснов. — Только у тебя дети маленькие.

Колян посмотрел на него — быстро, коротко.

— Я знаю.

— Знаю, что знаешь.

Помолчали. За стеной тихо плакал младший — Нина тихо что-то говорила, ребёнок умолк.

— Витёк, — сказал Колян наконец. — Ты чего хочешь? Скажи прямо.

Краснов думал. Что он хотел — сложный вопрос. Он хотел, чтобы Колян не сопился. Он хотел, чтобы дети росли с отцом, который в порядке. Он хотел, чтобы в той жизни, которую он помнил, сложилось иначе — но та жизнь была не здесь.

— Я хочу, чтобы ты позвонил мне, когда будет плохо, — сказал он. — Вместо того чтобы пить.

Колян смотрел на него.

— И что?

— И поговорим. Или пойдём куда-нибудь. Или просто посидим.