— Технологи — это плохо.

— Знаю. — Он держал стакан двумя руками. — Ты как держишься?

— Меньше уходит. Не знаю точно почему.

— Догадываешься?

Краснов думал.

— У нас люди понимают, что делают. Мы объясняем — зачем, для кого, как влияет на конечный продукт. Хаус это предложил год назад. Я запустил программу в июне. — Пауза. — Может, поэтому.

Рогов смотрел на него.

— Пришли мне методику.

— Пришлю.

Они помолчали.

— Знаешь, что меня удивляет? — сказал Рогов. — Ты десять лет строил всё это. Карты, оплата, контроль, объяснение смысла. Как будто знал, что придёт рынок и нужно будет держать людей.

Краснов не ответил.

— Ты знал, — сказал Рогов. Не вопрос.

— Я думал вперёд, — сказал Краснов. — Стараюсь.

Рогов смотрел на него. Принял. Больше не спрашивал.

Петухов пришёл к нему в январе с пачкой бумаг и выражением человека, который три ночи не спал.

— Садись, — сказал Краснов.

Петухов сел. Положил бумаги на стол.

— Хозрасчёт начнётся с первого апреля, — сказал он. — Я пересчитал всё по новым правилам. — Пауза. — Там есть хорошее и плохое.

— Хорошее сначала.

— Хорошее: мы можем закупать инструмент напрямую. Минуя Москву. Быстрее, дешевле, нужное качество. — Петухов открыл папку. — Я составил список поставщиков — там немцы из Хаусового круга, и несколько финских. Лучше советских.

— Хорошо.

— Плохое: поставщики компонентов тоже переходят на рыночные отношения. Они будут поднимать цены. Резина, стекло, электрика — это мы не производим сами. — Он показал лист с цифрами. — Вот прогноз себестоимости на следующие два года. При текущих ценах на компонентах и при том, что мы не можем поднять цену автомобиля выше планового уровня — мы уходим в убыток к концу 1989-го.

Краснов смотрел на цифры.

— Насколько уверен в прогнозе?

— На восемьдесят процентов. Двадцать — неопределённость по темпу роста цен поставщиков.

— То есть ты уверен.

— Достаточно, чтобы готовиться.

Краснов откинулся. Думал.

— Что нужно?

— Три вещи. Первое: договориться с министерством о гибком ценообразовании. Второе: найти альтернативных поставщиков по ключевым компонентам. Третье: снизить производственные издержки там, где можем.

— Гибкое ценообразование — это политика. Не моё.

— Знаю. Это к Соколову. Но кто-то должен ему объяснить цифры.

— Я объясню. Второе и третье — ты занимаешься?

— Уже занимаюсь. Вот список поставщиков на замену. — Он протянул лист. — Часть из них — из переговоров, которые вы вели в Москве в прошлом году. Я проверил — готовы.

Краснов взял лист. Просмотрел.

— Хорошо. Делай.

Петухов встал.

— Геннадий Аркадьевич, — сказал Краснов.

— Да.

— Ты три ночи не спал?

Петухов посмотрел на него.

— Две, — сказал он. — Третью — немного.

— Спи. Завод никуда не денется.

— Завод нет. А вот цифры — денутся, если их не посчитать вовремя.

Он вышел.

Краснов смотрел на закрытую дверь. Думал о том, что Петухов — нормировщик, который пришёл к нему впервые в 1977-м с ошибкой в расчёте рацпредложения. Тогда Краснов был токарем с третьим разрядом. Теперь — технический директор. Петухов за это время стал тем, без кого завод просто не работает.

Соколов принял Краснова в тот же день — после того, как тот позвонил и сказал «важно». Краснов показал цифры Петухова. Соколов читал долго.

— Убыток к концу 89-го, — сказал он наконец.

— При текущей ценовой политике — да.

— Что нужно от меня?

— Разговор с министерством о гибком ценообразовании. Мы не можем продавать машину по плановой цене, если компоненты стоят по рыночной.

Соколов смотрел на него.

— Это сложный разговор.

— Знаю. Но его нужно начинать сейчас. Через два года — поздно.

Соколов кивнул.

— Я поговорю. Данные дай мне.

— У вас на столе, — сказал Краснов. — Петухов подготовил.

Соколов посмотрел на папку. Потом на Краснова.

— Ты всегда готовишься заранее.

— Стараюсь.

К апрелю завод вошёл в хозрасчёт. Это было как шаг с твёрдой почвы на лёд — не провалился, но под ногами стало иначе. Некоторые вещи, которые раньше были автоматическими — поставки, финансирование, — теперь требовали переговоров и решений. Это было больше свободы и больше неопределённости одновременно.

Краснов работал в этом темпе — быстрее, острее. Это нравилось ему больше, чем он ожидал.

Москва в апреле 1989-го была другой.

Краснов приехал на три дня — переговоры с шестью компаниями. Он сидел за столами напротив немцев, финнов, одного японца — представители компонентных производителей, которые хотели выйти на советский рынок, пока окно открыто.

Это было необычное положение: раньше советская сторона всегда была в позиции просящего. Теперь — нет. У ВАЗа были деньги, был объём, был реальный спрос на компоненты. Краснов знал, что хочет, и говорил об этом прямо.

С немцами из Bosch он говорил по-немецки — переводчик сидел рядом и почти не работал. Представитель Bosch — Майер, шестьдесят лет, сухой, внимательный — смотрел на него в конце встречи с тем же выражением, что Хаус год назад.

— Вы не похожи на советского переговорщика, — сказал Майер.

— А на кого похож?

Майер думал.

— На инженера, который знает, что хочет, и знает, сколько это стоит.

— Именно, — сказал Краснов.

Они подписали предварительное соглашение о поставке электронных систем зажигания. Первая партия — в 1990-м. Условия были хорошие: не потому что Краснов умел торговаться, а потому что Майер видел — перед ним человек, который понимает технику и не будет платить за лишнее.

Вечером первого дня он ужинал один в гостиничном ресторане. Москва за окном жила своей жизнью — активной, громкой. По телевизору что-то говорили про выборы народных депутатов. Краснов слушал краем, ел.

Он думал о том, что переговоры шли правильно. Три предварительных соглашения за день. Компонентщики хотели выйти на рынок, а рынок в 1989-м советском — это был ВАЗ. Другого такого объёма не было.

Это было временное преимущество, которое нужно было использовать быстро. Через два года — 1991-й. Потом всё станет другим, и переговорные позиции изменятся.

Звонок Рашидова застал его уже в номере.

— Виктор Семёнович, — сказал Рашидов. — Тут Серёга.

— Что с ним?

— Он уходит.

Краснов помолчал.

— Куда?

— Кооператив. С Лёшей из инструментального. Говорит — там в два раза больше платят, и работать интереснее. Свобода.

Краснов думал.

— Он объяснил почему?

— Говорит — скучно. Хочет сам решать, что делать.

— Понятно. — Пауза. — Николай Петрович, вы пробовали отговорить?

— Пробовал. Он сказал — это решено.

— Хорошо, — сказал Краснов. — Пусть идёт.

— Вы уверены?

— Да. — Краснов смотрел в окно на московские огни. — Серёга прав. Ему там будет лучше. — Пауза. — Попрощайтесь с ним от меня. Хорошо.

— Хорошо.

Краснов положил трубку.

Серёга уходил. Это было честным. Серёга десять лет работал на заводе, вырос из рабочего в куратора программы, научил других. Теперь хотел дальше и иначе. Это было правильное желание.

Потеря — да. Но правильная.

Краснов думал о том, что система работает, когда работает без конкретного человека. Серёга уйдёт, но то, что он передал другим — останется. Методика, стандарт, привычка смотреть на деталь правильно. Это уже не в одном человеке — в цеху.

Он лёг. Смотрел в потолок московской гостиницы.

Завтра ещё три встречи. Потом — домой, в Тольятти, где Андрей девятый год и рисует что-то в школьной тетради. Где Рита ждёт — не в смысле беспокоится, просто ждёт. Где завод работает в три смены без Серёги, потому что так должно быть.

Всё шло.

В сентябре Краснов заметил, что Савельева нет.