В той жизни детей не было. Этот мальчик — только здесь. Только в этой жизни, которая получилась странной и единственной настоящей одновременно. Андрей шёл в школу первый раз — и для Краснова это тоже было первым разом. Он не знал, как это должно выглядеть изнутри.

Встал. Пошёл на кухню. Сделал кофе.

В половину восьмого Андрей вышел из своей комнаты — в форме, с портфелем, серьёзный до торжественности. Белла Марковна ахнула и достала фотоаппарат. Рита поправила воротник.

— Готов? — спросил Краснов.

— Да, — сказал Андрей. И не добавил ничего — просто «да», как говорят, когда уже готовились и решились.

Они шли втроём — Краснов, Рита, Андрей. Белла Марковна осталась дома, сказала: «Там и без меня народу хватит». Она была права.

У школы действительно был народ. Дети с цветами, родители с фотоаппаратами, учителя в праздничных нарядах. Краснов стоял в толпе и чувствовал себя чужеродным — не плохо, просто иначе, чем обычно. Здесь не было ничего, что он мог контролировать или улучшить. Это просто происходило.

Андрей стоял в шеренге своего класса. Смотрел прямо, не оглядывался. Потом оглянулся один раз — нашёл глазами отца, кивнул. Краснов кивнул в ответ.

Потом их повели в здание.

Краснов стоял ещё несколько минут у входа. Думал о том, что Андрею семь лет. Через четыре года — 1991-й. Он будет учиться в школе, когда страна изменится. Что он будет помнить об этом?

Рита взяла его под руку.

— Пойдём, — сказала она. — Ты опоздаешь.

Он опаздывал — в восемь было совещание. Но ещё стоял минуту.

— Витя.

— Да.

— Он справится.

— Я знаю.

— Тогда пойдём.

Они пошли.

Итоговый отчёт Хауса пришёл в октябре — через три недели после того, как команда Porsche Engineering уехала. Шестьдесят четыре страницы, аккуратные немецкие таблицы, рекомендации по приоритетам, список «после приватизации» из двенадцати пунктов.

Краснов читал несколько дней — не залпом, по частям, параллельно с текущей работой. Отмечал карандашом. Делал пометки на отдельных листах.

На двенадцатой странице был абзац, который он перечитал трижды.

По-немецки. В его переводе — примерно так: «Методология управления качеством, применяемая на заводе в настоящее время, является нестандартной для советского промышленного производства, однако демонстрирует результаты, сопоставимые с лучшими практиками западноевропейских производителей аналогичного класса в сопоставимых производственных условиях».

Сопоставимые с лучшими практиками.

Не «без стыда» — это он сказал себе в 1977-м у начала. Не «лучше, чем ожидали» — это Женева. Сопоставимые с лучшими практиками западноевропейских производителей.

Краснов положил отчёт. Смотрел в окно.

Десять лет. Март 1977-го — октябрь 1987-го. Десять лет от первого резца до этой фразы в немецком отчёте.

Он думал о том, кто это сделал. Не он один — никто не делает такое один. Гаврилов, который не мешал и однажды сказал «правильно делаешь». Архипыч с резцами в тряпке. Петухов с честными расчётами. Серёга, который стал куратором программы. Рашидов, которому передал цех. Климов, который за неделю нашёл три акта у Верещагина. Дудников, который объяснял про три особых узла. Рогов, который переписывался раз в месяц.

И Хаус, который приехал с командой на три месяца и написал «сопоставимые с лучшими практиками».

Это была работа многих людей. Краснов был связующим — человеком, который знал, куда идти, и помогал другим идти туда же. Но каждый шёл сам.

Он позвонил Рашидову.

— Николай Петрович, отчёт Хауса читал?

— Читал.

— Двенадцатая страница.

Пауза.

— Да, — сказал Рашидов. — Видел.

— Это ваш цех тоже.

— Понял.

Они помолчали.

— Хорошая работа, — сказал Краснов.

— Ваша тоже, — сказал Рашидов.

Краснов положил трубку. Потом позвонил Серёге — домой, уже вечером. Серёга взял трубку удивлённо.

— Отчёт немцев, — сказал Краснов. — Двенадцатая страница. Прочитай завтра. Это про твою работу тоже.

— Ладно, — сказал Серёга. Помолчал. — Что там написано?

— Хорошее.

— Тогда прочитаю.

Краснов положил трубку.

Потом долго сидел один в кабинете. Технический директор, три месяца в должности. За окном — октябрьский вечер, корпуса, дальние огни.

Он думал о том, что ещё четыре года. До 1991-го. За четыре года — приватизация, список Хауса, программа про покупателя, которую Хаус предлагал и которую Краснов запустил в июне. Ещё — переговоры с несколькими западными компонентщиками, начатые в этом году, нужно было довести до контрактов.

Список был длинный. Время — конечное.

Он открыл тетрадь. Написал дату: октябрь 1987-го. Написал цитату из отчёта Хауса — по-русски, своими словами: «Методология сопоставима с лучшими практиками западноевропейских производителей».

Потом написал под ней: «Это не конец. Это ещё один перевал».

Закрыл тетрадь. Встал. Пошёл домой.

Андрей уже спал. Рита читала. Краснов поужинал молча, сел рядом. Рита опустила книгу.

— Как день?

— Хорошо, — сказал Краснов. — Немцы прислали отчёт. Написали хорошее.

— Насколько хорошее?

— Очень.

Рита смотрела на него. Потом:

— Ты доволен?

Краснов думал.

— Да. И нет. Доволен — что получилось. Не доволен — что мало времени.

— Мало времени для чего?

— Для следующего, — сказал он.

Рита кивнула. Вернулась к книге.

Краснов смотрел на неё. Думал о том, что она никогда не спрашивала «следующего — до когда». Она чувствовала — есть какой-то срок, которого он не называл. Но не давила. Принимала.

За это он был ей благодарен больше, чем за что-либо другое.

Первым ушёл Витя из механосборочного.

Краснов узнал от Рашидова — не сразу, через неделю после того, как Витя написал заявление. Рашидов упомянул мимоходом, в конце разговора про другое: «Да, ещё — Витя уволился. Открывает что-то с приятелем».

— Что открывает?

— Мастерская. Делать детали на заказ. — Рашидов пожал плечами. — Говорит, там в три раза больше платят.

Краснов кивнул.

— Сильный был?

— Хороший. Не лучший, но хороший. — Пауза. — Думаю, не последний.

Не последний. Краснов это знал. Закон о кооперативах вышел в мае, и уже к лету по Тольятти появились первые — маленькие, юркие, без советской иерархии и советских задержек. Они платили по рыночным ставкам, а не по тарифной сетке. Для тех, кто умел работать, это было очевидным выбором.

Он думал об этом долго. Не о Вите — о принципе. Что удерживает человека на заводе, если не деньги? Три вещи: интерес к работе, ощущение смысла, причастность к чему-то большему. Всё три — нематериальные. Все три — то, что он строил последние одиннадцать лет.

Посмотрим, достаточно ли.

В сентябре ушёл ещё один — из инструментального. В октябре двое из цеха пять. Не поток, но капля. Устойчивая капля.

Краснов собрал начальников цехов. Коротко — не совещание, разговор. Сказал честно: люди будут уходить, это нормально, это рынок. Задача не в том, чтобы запретить или обидеться. Задача в том, чтобы тех, кто остаётся, удерживать не замком, а интересом.

— Что значит — интересом? — спросил Верещагин. Скептически, как всегда.

— Значит — давать людям задачи, которые им важны. Показывать, что их работа имеет смысл. — Краснов смотрел на него. — У вас есть рабочие, которые работают двадцать лет и не знают, что происходит с их деталью дальше по конвейеру. Исправьте это.

— Это не их дело — что происходит дальше.

— Это именно их дело, — сказал Краснов. — Если человек не понимает, зачем он делает — он делает хуже. Или уходит туда, где понимает.

Верещагин молчал.

Рогов приехал в ноябре — снова без предупреждения, как обычно. Они сидели в кабинете Краснова, пили чай. За окном был ноябрь, серый.

— У нас хуже, — сказал Рогов. — Восемь человек за квартал. Из технологического отдела — трое.