В апреле он станет директором. Это значит — полтора года до 1991-го. Потом — приватизация, совет директоров, ваучеры, люди, которые купят акции и захотят быстрых денег. Это будет другая борьба, не техническая — политическая, в смысле власти и денег.

Он думал о том, что не умеет этого. Умеет строить производство. Умеет разговаривать с инженерами и рабочими. Умеет читать данные. Не умеет — играть в игры советов директоров и акционеров.

Придётся научиться. Или найти людей, которые умеют, и держать их рядом.

Рита вошла. Поставила перед ним чашку.

— Ты думаешь.

— Да.

— О чём?

— О том, что буду директором.

Рита смотрела на него.

— Ты этого хотел?

— Мне это нужно, — сказал он.

Рита кивнула. Взяла свою чашку. Стояла рядом, смотрела в окно.

— Витя, — сказала она.

— Да.

— Ты справишься.

Она ушла обратно на кухню. Краснов смотрел в окно.

За окном был январь 1990-го. Завод в трёх кварталах работал в три смены. Соколов сказал «ты правильный человек для этого времени». Хаус сказал «это останется». Рита сказала «ты справишься».

Этого было достаточно.

Первый конвейер встал в феврале.

Не весь — линия А, двигательный блок. Поставщик прокладок из Ярославля не привёз партию: деньги не прошли вовремя, банк завис, документы потерялись где-то между московским офисом и Ярославлем. Краснов узнал в шесть утра — звонок из ночной смены. К восьми был на заводе.

Линия стояла. Рабочие сидели, смотрели в потолок. Краснов прошёл через цех, кивнул мастеру.

— Когда прокладки?

— Говорят, завтра.

— Это сколько в часах?

— Сейчас — тридцать два часа стоим. Если завтра — ещё шестнадцать минимум.

Краснов кивнул. Пошёл в кабинет. Позвонил в Ярославль — сам, без посредников. Разговор был долгим и неприятным. В итоге выяснилось: прокладки есть, машина есть, но деньги зависли. Краснов дал команду Петухову провести оплату через другой счёт. К вечеру деньги прошли. Утром машина выехала.

Линия встала на сорок восемь часов.

Это был первый раз. Потом — ещё. Каждый раз — другой поставщик, другая история. Кто-то поднял цены без предупреждения. Кто-то перешёл на предоплату. Кто-то просто перестал отвечать на звонки, потому что нашёл покупателя дороже.

Плановая цепочка поставок рассыпалась. На её месте должна была вырасти рыночная, но рынка ещё не было — было переходное состояние, которое хуже и того и другого.

Краснов держал в голове список Петухова — альтернативные поставщики, часть из Германии и Финляндии, часть советские, но работавшие по прямым договорам. Начал переводить критические компоненты на альтернативных. Не всё — не успевал. Но ключевые узлы — постепенно.

Рогов позвонил в марте.

— Как у вас?

— Сложно, — сказал Краснов. — Держимся.

— У нас хуже. Конвейер на пятьдесят процентов. Поставщики одни за другим переходят на предоплату, а у нас нет оборотных средств.

— Что делаете?

— Ищем кредит. — Голос у Рогова был усталый. — Это тоже новое. Раньше банк давал по плану, теперь — «принесите бизнес-план». Мы никогда бизнес-план не делали.

— Я пришлю тебе методику. Петухов делал для нас.

— Пришли.

Краснов посмотрел в окно после звонка. Думал о Рогове — умный, честный, работал правильно. Просто начал позже и без восьми лет подготовки, которые были у ВАЗа.

Это была разница, которую нельзя было сократить быстро.

Андрей в те месяцы приходил домой из школы и видел отца за столом с бумагами. В один из вечеров сел рядом.

— Папа, на заводе что-то случилось?

— Сложное время, — сказал Краснов.

— Завод закроется?

Краснов смотрел на сына. Десять лет. Серьёзный, как всегда.

— Нет, — сказал он. — Завод не закроется.

— Ты уверен?

— Да.

Андрей кивнул. Взял учебник.

Краснов смотрел на него и думал: уверен ли он. В первой жизни ВАЗ выжил — плохо, с потерями, но выжил. В этой жизни — у завода была другая база. Карты, контроль, смешанная оплата, Хаус, западные поставщики. Это должно было помочь.

Должно было. Краснов не был уверен полностью. Но ребёнку нужен был уверенный ответ.

Летом 1990-го Андрей спросил про отъезд.

Не сразу — сначала был разговор про другое. Они сидели вечером на кухне, Рита ушла куда-то, они были вдвоём. Андрей ел бутерброд и читал что-то. Потом поднял голову.

— Папа, а Игорь из моего класса говорит, что его родители хотят уехать.

— Куда?

— В Израиль. Говорит — там лучше.

Краснов кивнул.

— Им виднее.

— А мы не уедем?

Краснов смотрел на сына.

— А ты хочешь?

Андрей думал.

— Не знаю. — Пауза. — Ты бы уехал?

— Нет.

— Почему?

— Потому что здесь завод.

Андрей смотрел на него.

— Завод важнее, чем «там лучше»?

Краснов думал, как ответить точно.

— Для меня — да. — Пауза. — Но это не значит, что для тебя должно быть так же.

Андрей молчал секунду.

— Если я захочу уехать потом — ты не будешь против?

— Нет.

— Совсем не будешь?

— Совсем.

Андрей кивнул. Вернулся к бутерброду. Потом:

— Куда бы ты уехал? Если бы уезжал.

Краснов не ответил сразу. Этот вопрос был сложным — потому что у него был ответ, который нельзя было дать.

— В Германию, наверное, — сказал он наконец.

— Почему?

— Хорошее производство. Хорошая инженерная культура.

Андрей смотрел на него.

— Ты всё равно думаешь про производство.

— Да.

— Даже когда уезжаешь.

— Это то, что я умею, — сказал Краснов.

Андрей кивнул. Как будто это объясняло достаточно.

Рита вернулась — принесла что-то с рынка, ставила на кухне. Краснов смотрел на неё, потом на Андрея. Они оба здесь. Это была его семья — не та, что была в первой жизни, когда Рита была, но Андрея не было. Эта — другая. Настоящая.

Думал о том, что Андрей спросит снова — через несколько лет, всерьёз. Тогда ответ будет тот же: уезжай, если хочешь. Это твоя жизнь.

Но сейчас ему десять. Сейчас можно просто сидеть на кухне и есть бутерброд.

Это тоже хорошо.

Девятнадцатого августа Краснов приехал на завод в шесть утра.

Радио он включил в машине. Услышал — ГКЧП, Горбачёв отстранён, чрезвычайное положение. Слушал спокойно. Доехал до заводоуправления. Зашёл.

В приёмной секретарша смотрела на него с испуганным видом.

— Виктор Семёнович, вы слышали?

— Слышал.

— Что делать?

— Работать, — сказал он. — Вызови начальников производств на девять.

В девять собрались. Кто-то нервничал, кто-то держался — по-разному. Краснов говорил коротко.

— Что бы ни случилось в Москве — завод работает. Конвейер идёт. Поставщики поставляют. Если возникнут конкретные проблемы — докладывайте немедленно. Если не возникнут — делаем обычную работу.

— А если военное положение? Если войска? — спросил кто-то.

— Если войска придут на завод — мы остановим конвейер, — сказал Краснов. — Пока не пришли — не останавливаем.

Все разошлись.

Конвейер шёл. Поставщики в первый день не привезли двое — просто не приехали, ждали непонятно чего. Краснов позвонил им лично, обоим. Оба в итоге привезли — к вечеру, с задержкой.

Двое суток он почти не уходил с завода. Не потому что боялся — потому что директор должен быть на месте, когда неопределённость. Это была его работа.

В перерывах читал что-то из стопки, которую всегда держал на столе — операционные карты нового оборудования, которое должно было прийти в октябре. Писал прямо на полях — пометки, вопросы к технологам.

Рашидов зашёл на второй день — вечером, после смены.

— Виктор Семёнович. — Он смотрел на стол с картами. — Вы всё это время карты писали?

— Они нужны в октябре.

Рашидов смотрел на него долго.

— Всё это время?

— Не всё. Иногда звонил поставщикам.