— Ты мне не нянька.

— Нет. Друг.

Тишина. Длинная — для Коляна, который обычно не молчал долго.

— Ладно, — сказал он наконец. Тихо, почти себе. — Ладно.

Краснов встал. Колян тоже встал — по привычке, когда гость уходит.

— Витёк, — сказал он у двери. — Ты странный.

— Знаю.

— Но это не плохо.

— Знаю.

Колян усмехнулся — той самой усмешкой, которую Краснов помнил с общаги: добродушной, немного растерянной, когда разговор получился не таким, каким ожидался.

Краснов вышел. Поднялся к себе. Рита уже укладывала Андрея — три года, укладывался долго, каждый раз требовал историю. Краснов прошёл мимо, заглянул: Андрей лежал и смотрел на мать серьёзно, слушал. Краснов не зашёл — не мешал.

Лёг. Смотрел в потолок.

Думал о Коляне. О том, что разговор был правильным — или нет. Он не знал. Нельзя было знать: Колян не обещал ничего конкретного, просто сказал «ладно». Это могло означать что угодно от «понял» до «дай покоя».

Он думал о том, что людей нельзя спасти от них самих. Это он знал из обоих жизней — одна из немногих вещей, которая была одинаково правдой в обоих мирах. Можно создать условия, можно быть рядом, можно сказать правду однажды. Остальное — человек делает сам.

Он сделал, что мог. Если Колян позвонит — хорошо. Если нет — он позвонит снова. Через месяц, через два. Просто так, не по поводу. Это и было «просто быть рядом».

Рита вошла — тихо, Андрей заснул. Легла рядом. Спросила шёпотом:

— Ты где был?

— У Коляна.

— Всё хорошо?

— Не знаю, — сказал Краснов честно. — Посмотрим.

Рита ничего не спросила. Они лежали в темноте, и за окном был октябрь, и завод светился в ночи, и Краснов думал о Коляне и о том, что единственное, что он мог сделать — сделал. Остальное не его.

Колян позвонил через три недели. В пятницу вечером, поздно.

— Витёк, — сказал он в трубку. — Ты говорил — если что.

— Говорил.

— Ну вот. Плохо немного.

— Выходи. Я спущусь.

Они сидели на лавочке во дворе час. Было холодно — ноябрь. Колян говорил про работу, про Нину, про то, что младший болеет и не спит, и Нина не спит, и он не спит, и всё это накапливается. Краснов слушал. Иногда спрашивал. Не советовал — слушал.

Потом Колян замолчал. Посмотрел на тёмные окна корпуса.

— Лучше, — сказал он.

— Хорошо.

— Ты странный, — сказал Колян снова — то же слово, что и три недели назад у двери.

— Знаю.

Колян встал. Постоял.

— Ладно. Пойду. Нина, наверное, ждёт.

— Иди.

Он ушёл. Краснов остался на лавочке ещё немного. Смотрел на завод. Огни в ночи, дальний шум третьей смены.

Позвонил, подумал Краснов. Это было немало.

Письмо пришло в декабре.

Краснов увидел его на столе — не своём, в приёмной заводоуправления, куда он зашёл по другому делу. Конверт с угловым штампом Министерства автомобильной промышленности СССР, адресован начальнику цеха три ВАЗа Краснову В. С. Секретарша Люда смотрела на него с лёгким любопытством, пока он открывал.

Внутри — приглашение. Всесоюзное совещание по вопросам качества продукции автомобильной промышленности, Москва, Минавтопром, январь 1984-го. Участие — обязательное. Краснов перечитал дважды. «Обязательное» было написано курсивом.

Он взял конверт, пошёл к Зайцеву.

— Видел, — сказал Зайцев, когда Краснов показал письмо. — Мне тоже пришло — для сведения. Ты едешь.

— Там написано «начальники производств и главные технологи».

— Ты начальник цеха.

— Уровнем ниже.

— Значит, кто-то специально включил тебя в список. — Зайцев смотрел на него с тем спокойным интересом, который означал: я знаю больше, но не скажу. — Езжай. Слушай внимательно.

Краснов поехал в январе.

Поезд до Москвы — ночь, купе с попутчиком, инженером из Куйбышева, который ехал по своим делам и всю ночь читал технический журнал. Краснов смотрел в тёмное окно. Думал.

Москву он знал плохо — в первой жизни был несколько раз, в командировках и один раз с Ритой просто так, в 1985-м, уже после начала перестройки. В этой жизни — ни разу. Город был другим в 1984-м, он это знал теоретически, но теория — не то же самое, что платформа Казанского вокзала в семь утра с чемоданом и адресом гостиницы на бумажке.

Гостиница «Москва» — большая, советская, номер на пятом этаже с видом на Манежную площадь. Краснов поставил чемодан, умылся, посмотрел в окно. Зима, пасмурно, люди внизу маленькие. Кремлёвские башни за площадью.

Он думал об Андрее — четыре года, дома с Беллой Марковной. Думал о Рите, которая сказала «езжай, нам тут есть чем заняться» и поцеловала его в щёку быстро, по-деловому. Это был её способ проводить.

Совещание началось в десять в большом зале Минавтопрома.

Зал был на сто человек. Краснов занял место в середине — не впереди, не сзади. Смотрел на людей. Публика была понятная: директора и главные инженеры заводов, начальники производств, главные технологи. Люди в хороших костюмах, с папками, с тем особым выражением командировочных совещаний — деловые, но не торопятся.

Доклады шли один за другим. Первые три — стандартные: выполнение плана, достижения, показатели. Цифры звучали хорошо. Краснов слушал и думал: хорошие цифры — это не всегда хорошая работа. Это иногда хорошее умение составлять отчёты.

Четвёртый докладчик был другим.

Небольшой, быстрый, с жёсткими короткими фразами. Он говорил про рекламации — не про выполнение плана, про рекламации. Называл цифры, которые не совпадали с предыдущими докладами. Зал слушал — сначала вполуха, потом внимательнее. Это был человек, который говорил правду на совещании, где принято говорить правильное. Такие люди всегда привлекают внимание.

Краснов смотрел на него. Запоминал.

После официальной части — обед в соседнем зале, столы, разговоры. Краснов взял тарелку, пошёл к окну — оттуда было видно двор. Думал. Потом почувствовал, что кто-то встал рядом.

— С ВАЗа? — спросил голос.

Краснов обернулся. Тот самый человек — четвёртый докладчик. Вблизи — лет сорока пяти, усталые глаза, короткая стрижка, пиджак немного мятый.

— С ВАЗа, — сказал Краснов.

— Рогов. АЗЛК, главный технолог.

— Краснов. Начальник цеха.

Рогов смотрел на него — быстро, оценивающе.

— Цеха? Здесь обычно уровнем выше.

— Знаю. Меня специально включили, говорят.

— Значит, что-то сделали, что заметили. — Рогов сказал это без вопроса — констатация. — Что именно?

— Операционные карты. Систему оплаты.

Рогов кивнул — не вежливо, а понимая.

— Рекламации?

— Минус сорок два к 1980-му.

Рогов смотрел на него. Потом: — Это много.

— Да.

— Как?

Краснов объяснил — коротко, по существу. Карты под реальную практику. Смешанная оплата. Серёга как испытатель. Рогов слушал, не перебивал. Когда Краснов закончил, помолчал.

— Мы пробовали карты, — сказал он. — Не пошло. Нормировщики заблокировали.

— У нас тоже блокировали. Нужен нормировщик, который понимает зачем. У меня есть такой.

— Повезло.

— Или правильно выбрал союзника семь лет назад.

Рогов смотрел на него ещё секунду. Потом усмехнулся — коротко.

— Семь лет. Это долго.

— Это нормально для системы, — сказал Краснов. — Система медленная. Если ждать быстро — не получится ничего.

Они разговаривали ещё час — уже в другом углу, когда основная публика рассосалась. Рогов говорил быстро, перескакивал, возвращался. Краснов понял: это человек, у которого много мыслей и мало собеседников. На АЗЛК он, видимо, разговаривал с людьми, которые его не слышали — или слышали, но не понимали.

— У вас итальянская база, — сказал Рогов. — У нас французская, Renault. Разные проблемы.

— Основная одинаковая.

— Какая?

— Стандарт разошёлся с практикой. У всех и везде.

Рогов смотрел на него.

— Да, — сказал он. — Да, именно.

Они обменялись контактами — адресами заводских отделов, куда можно писать. Рогов пообещал прислать их данные по рекламациям — для сравнения. Краснов сказал, что пришлёт свои.