Закрыл тетрадь.

За окном был ноябрь. Завод работал.

Краснов позвонил Коляну в начале декабря.

Просто так. Давно не разговаривали — месяца три, может четыре. Краснов набрал номер без повода, вечером, когда Рита уснула и он сидел один на кухне.

— Витёк! — Колян взял трубку сразу. Голос был знакомый — добродушный, немного хриплый. — Ты куда пропал?

— Был занят.

— Ты всегда занят. — Не упрёк, просто констатация. — Как завод?

— Держится.

— Слышал, что сложно. У нас на заводе тоже кто-то рассказывал — что ВАЗ то стоит, то едет.

— Бывает.

— Ты как сам?

— Нормально.

Колян засмеялся — коротко.

— Ты всегда нормально. Никогда не жалуешься.

— Не на что жаловаться.

— Это да. У тебя всегда не на что жаловаться. — Пауза. Краснов слышал, как Колян пьёт что-то — судя по звуку, чай. — Нина привет передаёт. Говорит, что ты должен приехать в гости.

— Приеду.

— Когда?

— После нового года. Как уляжется.

— Не уляжется никогда, — сказал Колян. — Ты же знаешь.

— Знаю. Всё равно приеду.

Они помолчали. Это было хорошее молчание — старое, без неловкости. Краснов думал о том, что они знакомы четырнадцать лет. Первого марта 1977-го Колян спал на соседней кровати и храпел. Теперь — семья, двое детей, Нина, квартира.

— Витёк, — сказал Колян.

— Да.

— Ты не сопьёшься? — Спросил это так же, как спрашивал иногда — без напоминания, просто.

— Нет.

— Я тоже. Наверное.

— Не наверное.

Колян снова засмеялся.

— Вот ты всегда так. «Не наверное». Как будто знаешь.

— Знаю, — сказал Краснов.

— Ладно. Верю. — Пауза. — Я рад, что ты есть, Витёк. Серьёзно.

— Я тоже.

— Ну и ладно. Звони не пропадай. Нина правда ждёт.

— Скажи ей — приеду.

— Хорошо. — Голос у Коляна стал немного тише. — Держись там.

— Держусь.

— Вижу, — сказал Колян. — Все видят.

Краснов положил трубку. Сидел на кухне. За окном был декабрь.

Думал о том, что Колян сказал «все видят». Не объяснял что именно — просто видят. Краснов держится, все это знают, это достаточно.

Он думал о Коляне — о том, что в той жизни, в первой, этого разговора не было. В той жизни Краснов уехал в 1991-м, и Колян остался, и что с ним стало потом — он не знал точно, только приблизительно, и приблизительно было плохо.

Сейчас — другой Колян. Нина. Двое детей. Квартира. Чай по вечерам. И звонок в начале декабря от старого друга.

Это было лучше, чем первая жизнь. Одно маленькое лучше, которое случилось, потому что Краснов был рядом четырнадцать лет — не спасал, не опекал, просто был рядом.

Маленько. Правильно.

Восьмого декабря радио в заводоуправлении сказало — в час дня, Краснов был на совещании.

Совещание шло. Краснов поднял руку.

— Подождите.

Все замолчали. Он встал, подошёл к репродуктору в углу, прибавил звук.

Диктор читал. Беловежское соглашение. Советский Союз прекращает существование. Содружество Независимых Государств.

Краснов слушал. Стоял у репродуктора, слушал. Потом убавил звук. Вернулся к столу.

Люди смотрели на него. Разные лица — кто-то растерян, кто-то испуган, кто-то — непонятно что.

— Продолжаем, — сказал Краснов.

— Виктор Семёнович, — сказал кто-то. — Это что — всё?

— Что «всё»?

— Союз. Кончился.

— Да. — Краснов смотрел на стол с бумагами. — Страна изменила форму. Завод не изменил.

— Но если нет Союза — нет министерства. Нет плана. Нет…

— Есть конвейер, — сказал Краснов. — Есть рабочие. Есть поставщики, с которыми мы заключили прямые контракты. — Он смотрел на человека, который говорил — молодой, из финансового отдела. — Работаем.

Совещание продолжилось.

После — Рашидов задержался. Они остались вдвоём.

— Виктор Семёнович. Вы спокойны.

— Да.

— Как?

Краснов думал.

— Потому что это не неожиданность. — Он смотрел в окно. — Я думал об этом давно. Готовился к этому давно.

— К распаду?

— К новым условиям. Это одно и то же.

Рашидов смотрел на него.

— Вы знали, что это будет?

Краснов не ответил сразу.

— Я думал вперёд, — сказал он наконец. — Стараюсь.

Рашидов кивнул.

Вечером Рита приехала — принесла термос с чаем. Краснов сидел у окна.

Она поставила термос на стол. Налила. Села напротив.

Молчали.

— Слышала, — сказала она.

— Да.

— Что теперь будет?

Краснов смотрел на неё. На человека, с которым прожил четырнадцать лет — не ту, не другую, эту, единственную.

— Завод будет, — сказал он.

Рита смотрела на него.

— Ты уверен?

— Обещаю.

Она смотрела ещё секунду. Потом кивнула.

За окном завод работал в три смены. Конвейер шёл. Третья смена не знала о Беловежской пуще — или знала, но детали не ждут.

Страна изменила форму.

Завод продолжал.

Первый рабочий день нового времени был обычным.

Краснов приехал в половину восьмого — как всегда. Секретарша принесла кофе — как всегда. На столе лежали бумаги — как всегда, только теперь некоторые из них были другими: контракты с поставщиками без советских реквизитов, документы о регистрации акционерного общества, первые материалы по ваучерной программе, которую Петухов начал готовить ещё в ноябре.

Он выпил кофе. Просмотрел бумаги. Подписал что нужно.

Потом встал. Надел пальто. Пошёл в цех.

Обход начал с цеха три — как всегда. Рашидов встретил его у входа.

— Как дела?

— Нормально. Конвейер идёт.

— Поставщики?

— Один не привёз вчера. Разбираемся.

— Хорошо. — Краснов кивнул. — Что с новыми картами по третьему участку?

— Панков дорабатывает. К пятнице.

— К среде.

— Постараемся.

— Не постараемся. К среде.

Рашидов усмехнулся — он понимал эту разницу уже давно.

— К среде.

Краснов прошёл через цех. Маршрут Гаврилова — от входа по правому ряду, поперёк, по левому. Станки работали. Рабочие — кивали, кто знал его в лицо, кто не знал — просто работал.

У третьего участка остановился.

Молодой рабочий у станка — Артём, третий разряд, пришёл год назад. Снимал деталь, промерял.

— Можно? — спросил Краснов.

Артём обернулся, увидел директора. Немного напрягся.

— Пожалуйста.

Краснов взял деталь. Посмотрел на поверхность. Провёл пальцем. Хорошо — шероховатость правильная, без рисок. Взял резец из лотка. Посмотрел на геометрию.

Угол был почти правильный. Чуть не добрал.

— Вот здесь, — сказал Краснов, показывая. — Видишь?

— Вижу, — сказал Артём.

— Попробуй так.

Он вернул резец. Артём взял, посмотрел. Кивнул.

— Попробую.

Краснов положил деталь обратно в лоток.

— Хорошая работа в остальном.

— Спасибо, — сказал Артём. Немного удивлённо — директора не часто говорят такое рабочим.

Краснов пошёл дальше.

У дальней стены — там, где когда-то стоял станок Архипыча — другой рабочий. Другое лицо, другой возраст. Работал.

Краснов остановился. Смотрел на это место секунду. Потом пошёл к выходу.

У двери — привычка. Обернулся.

Цех. Станки, люди, стружка, свет. Обычный день, обычная смена. Первый рабочий день нового времени, который ничем не отличался от последнего дня старого.

Это было правильно.

Он вышел. Во дворе — январь, холодно, снег. Корпуса, трубы, дальние огни. Завод.

Краснов остановился у порога. Смотрел на завод.

Думал: пятнадцать лет. Март 1977-го — январь 1992-го. Пятнадцать лет от суппорта с люфтом четыре десятки до этого.

Не финиш. Это была просто следующая точка. Дальше — приватизация, девяностые, всё то, что он видел из Германии в первой жизни и теперь увидит изнутри. Будет тяжело. Будут люди, которые захотят продать, разрезать, украсть. Будет криминал вокруг.