Молчали. Это было хорошее молчание — не потому что нечего говорить, а потому что не нужно.

Потом Рита сказала:

— Ты странный.

— Знаю.

Она смотрела в окно.

— Я это раньше думала — что странный. Сейчас думаю — просто другой.

— Чем другой?

— Чем обычно. — Она пожала плечами — не объясняя, просто констатировала. — Большинство людей живут как получается. Ты живёшь как будто знаешь куда.

Краснов помолчал. Это было точнее, чем он ожидал.

— Не всегда знаю, — сказал он.

— Но чаще, чем большинство.

Она отпила чай. Краснов смотрел на завод в окне — огни, трубы, дальний ритм производства.

— Это не плохо, — сказала Рита. — Я не жалуюсь.

— Знаю.

Она посмотрела на него — коротко.

— Ты часто говоришь «знаю».

— Потому что знаю.

Она чуть усмехнулась. Это была редкость — Рита не улыбалась просто так. Краснов видел эту усмешку впервые в этой жизни и узнал её мгновенно: так она улыбалась, когда что-то было одновременно немного абсурдным и правильным. Он помнил эту усмешку из Ингольштадта.

Они доели. Рита убрала в сумку пустой термос и остатки. Встала. Надела пальто.

— Мне надо к маме, — сказала она. — Обещала помочь с чем-то.

— Иди.

Она пошла к двери. У двери остановилась, не оборачиваясь.

— Витя.

— Да.

— Здесь хорошо будет. — Она говорила просто, как говорят про погоду. — Комната правильная.

Вышла. Дверь закрылась.

Краснов сидел на подоконнике ещё несколько минут после того, как затихли её шаги на лестнице. За окном уже темнело — рано, по-ноябрьски. Фонарь во дворе зажёгся.

Он думал о том, что она сказала: живёшь как будто знаешь куда. Это было точное наблюдение, и оно было немного пугающим — не потому что неправда, а потому что правда была сложнее. Он знал куда не потому что умнее, а потому что уже был там и вернулся. Это не мудрость — это память. Разница принципиальная, и он не мог объяснить её никому.

Рита не знала этого. Она видела человека, который живёт с направлением, и думала, что это его свойство. Это было его свойство — но не врождённое. Приобретённое странным образом, который она никогда не узнает.

Он встал. Начал расставлять вещи — немного, но надо было куда-то. Книги в шкаф. Тетради на подоконник, потому что стола пока не было. Куртку на крючок у двери.

Он думал о ней. Не тревожно, спокойно. Она сказала «здесь хорошо будет» — не «тебе», а «здесь». Это была её манера: говорить про место, а не про человека. Но он знал, что она имела в виду.

Потом он подумал о Белле Марковне. Та ещё не видела комнаты — придёт, наверное, сама, когда решит, что пора. Белла Марковна не спрашивала разрешения делать то, что считала нужным. Это было в ней хорошее.

Комната постепенно становилась жилой — не от вещей, вещей было мало. От того, что он здесь стоял и расставлял. От чашки с чаем, которую он заварил на общей кухне и принёс. От того, что Рита сидела на этом подоконнике час назад.

За окном завод светился ровно. Третья смена шла.

Краснов лёг — на раскладушке пока, кровать будет потом. Смотрел в потолок. Потолок был белый, ровный, без трещин. Не тот жёлтый потолок из общаги, с которого всё началось почти три года назад.

Три года, подумал он. Почти три года.

Рита сказала: живёшь как будто знаешь куда. Он знал куда. Не точно, не по минутам — но направление было. И направление было правильным, он это чувствовал. Не потому что всё шло легко — не легко. Потому что шло.

Он закрыл глаза.

За окном был ноябрь, завод, фонарь, голые тополя.

Вечеринку устроили в красном уголке цеха.

Не только их цеха — сборочники тоже пришли, человек восемьдесят в итоге, красный уголок был рассчитан на сорок. Стулья вынесли в коридор и поставили вдоль стен, столы сдвинули в середину, накрыли бумажными скатертями. Кто-то принёс ёлочную ветку и поставил в графин с водой. Она стояла криво.

Краснов пришёл с Ритой. Белла Марковна шла сзади — она не торопилась никогда, шла в своём темпе, с сумочкой под мышкой. Рита оглядывалась на мать каждые несколько метров: не отстала? Белла Марковна каждый раз делала рукой: иди, иди.

В красном уголке было шумно, накурено, пахло мандаринами и чем-то жареным. На столах стояли тарелки с нарезкой, бутылки — водка, портвейн, шампанское. Краснов взял шампанское для Риты, для Беллы Марковны, себе налил газированной воды из графина. Со стороны выглядело как шампанское — те же пузыри.

Они нашли места у стены. Белла Марковна огляделась, оценила обстановку с видом человека, который видел заводские вечеринки раньше, чем большинство присутствующих были рождены.

— Нормально, — сказала она. — У нас на Одесском заводе хуже делали.

— Ты на одесском заводе работала? — спросила Рита.

— Бухгалтером. Сорок первый год. — Белла Марковна отпила шампанское. — Потом война, не до вечеринок.

Больше она ничего не добавила. Рита не спрашивала — это была семейная черта, не дожимать.

Краснов смотрел на зал. Серёга Мельников танцевал в углу с девушкой из соседнего цеха — неловко, но с удовольствием. Панков стоял у стены с коллегами из техбюро, пил что-то тёмное. Петухов не пришёл — он вообще редко ходил на общественные мероприятия, это была его черта. Гаврилов стоял у противоположной стены, держал стакан, никуда не двигался.

Потом появился Колян.

Он вошёл с гитарой — не своей, чьей-то, взял у Рашида. Поставил в углу, объявил что-то громко, смешное, зал засмеялся. Краснов не расслышал что — не важно. Это был Колян в своей стихии: шумный, добродушный, немного нелепый и совершенно в своём праве.

Налили всем. Колян встал, поднял стакан.

— Товарищи, — сказал он торжественно. — Уходит семьдесят девятый. Год, который, честно говоря, был как год. — Зал засмеялся. — Но мы живые, и завод живой, и план в основном выполнен — не будем уточнять в чём. За нас. За завод. За новый год, который будет лучше, потому что куда хуже.

Выпили. Краснов поднёс стакан, пригубил воду. Рита рядом пила шампанское, смотрела на Коляна с лёгкой улыбкой — она его видела первый раз, но поняла сразу.

Белла Марковна опустила стакан.

— Хороший тост, — сказала она. — Честный.

— Он всегда честный, — сказал Краснов.

— Кто это?

— Сосед. Был.

Белла Марковна смотрела на Коляна, который уже рассказывал кому-то анекдот.

— Хороший человек, — сказала она. Не вопрос — вывод. У Беллы Марковны были быстрые выводы о людях, и они, как правило, были точными. — Жалко таких.

— Почему жалко?

— Потому что добрый, — сказала она просто. — Добрых всегда жалко.

Рита посмотрела на мать. Потом на Краснова. Он не ответил ничего.

Вечер шёл. Играли пластинки — старые, заезженные, из заводского фонда. Кто-то пел. Кто-то спорил о чём-то в углу — Краснов не прислушивался. Рита разговаривала с Беллой Марковной вполголоса, он слышал отдельные слова, не вникал. Ему было хорошо так — сидеть рядом, слышать голоса, смотреть на зал.

Он думал о том, что прошлый год был сделан правильно. Рацпредложение по СОЖ прошло — через брак, через одиннадцать месяцев, через взгляд Фомина, который он унёс в памяти. Четвёртый разряд. Место в техбюро. Температурная справка с подписью Петухова. Комната.

И Рита, которая сидит рядом и разговаривает с матерью.

Это был хороший год. Медленный, но хороший.

Потом рядом сел Гаврилов.

Краснов не слышал, как подошёл — мастер умел ходить тихо. Просто оказался рядом с пустым стаканом, поставил его на край стола. Сидел, смотрел в зал. Краснов тоже смотрел в зал.

Молчали.

Рита и Белла Марковна разговаривали — Краснов слышал их голоса краем. Гаврилов, наверное, тоже слышал, но не реагировал. Он вообще редко реагировал на то, что его не касалось.

Прошло минуты три. Или пять. Краснов не считал.

— Ты в следующем году на пятый пойдёшь, — сказал Гаврилов.

Краснов посмотрел на него. Мастер смотрел в зал — не на Краснова, в зал, туда, где Колян уже тащил гитару и что-то говорил Рашиду.