— Двадцать лет, — повторил Хаус. — Значит, вы начали читать немецкие технические тексты в шестнадцать.

— Да.

— Почему?

— Потому что лучшая техническая литература по машиностроению — немецкая.

Это была правда. Не вся правда, но правда.

Хаус смотрел на него ещё секунду. Потом взял ручку.

— Хорошо, — сказал он. Вернулся к отчёту.

Он не поверил. Краснов это видел — Хаус был умным человеком, который умел складывать два и два. Но он также был профессиональным консультантом, который знал, что некоторые вопросы лучше не задавать снова.

Они закончили отчёт в одиннадцать вечера. Хаус собрал бумаги, встал.

— Хороший завод, — сказал он. — Трудный, но хороший.

— Знаю, — сказал Краснов.

— Ещё лет пять — и будет действительно хороший.

— Пять лет — много.

— Для такого завода — нет.

Хаус ушёл. Краснов остался в кабинете. Смотрел на стопку документов — итоговый отчёт на шестидесяти страницах, рекомендации, список «после приватизации».

Пять лет. До 1992-го. Хаус говорил без знания о 1991-м. Краснов — с этим знанием.

Пять лет не было. Было четыре.

Надо было торопиться.

Зайцев сказал об этом в октябре — не в конце рабочего дня, утром, когда Краснов только пришёл.

Краснов снял пальто, повесил, подошёл к столу. На столе уже лежал кофе — секретарша знала его привычку. Телефон зазвонил сразу.

— Краснов. — Голос Зайцева был как всегда — ровный, без интонации. — Зайди.

— Через десять минут.

— Сейчас.

Он пошёл сразу.

Зайцев сидел в своём кабинете — большом, с двумя окнами, с видом на заводской двор. Один. Без бумаг перед собой. Это само по себе было необычным: Зайцев всегда сидел с бумагами.

— Садись, — сказал он. Не «Краснов», не «Виктор Семёнович» — просто «садись». Как в первый раз, в 1978-м.

Краснов сел.

Зайцев смотрел на него. Потом:

— Я ухожу. Конец года. — Пауза. — Соколов предлагает тебя на технического директора.

Краснов молчал.

— Это не вопрос, — сказал Зайцев. — Это информация. Вопрос в другом: ты готов?

— Когда мне нужно дать ответ?

— К завтрашнему утру. — Зайцев смотрел на него. — Но ты знаешь ответ сейчас.

Краснов знал. Не потому что хотел должности — он давно перестал думать о должностях как о цели. Потому что с позиции технического директора можно влиять на всё производство, а не на один блок. Потому что ему оставалось четыре года до 1991-го. Потому что нужно было успеть.

— Одно условие, — сказал Краснов.

— Климов, — сказал Зайцев.

— Да. Климов остаётся независимым. Подчиняется директору, не мне.

— Это правильно. Соколов согласится.

Краснов кивнул.

— Тогда — да.

Зайцев смотрел на него ещё секунду. Потом встал, протянул руку.

— Хорошо. — Пожал. — Ты был лучшим начальником цеха, который у меня был. — Он сказал это просто, без торжественности. — Постарайся не стать худшим техническим директором.

Краснов усмехнулся.

— Постараюсь.

Зайцев кивнул. Пошёл к окну.

Краснов вышел.

Решение о цехе он принял в тот же день. Прошёл к Рашидову — нашёл его в третьем участке, тот разговаривал с кем-то из рабочих, обернулся.

— Николай Петрович, — сказал Краснов. — Можно?

Они отошли в сторону.

— Я принимаю должность технического директора, — сказал Краснов. — С января. Цех принимаешь ты.

Рашидов смотрел на него. Не удивлённо — Рашидов давно знал, что это случится. Серьёзно.

— Понял, — сказал он.

— Серёга остаётся. Он тебе нужен.

— Знаю.

— Система оплаты — не трогать без нужды. Работает.

— Знаю.

Краснов смотрел на него. Рашидов ждал.

— Николай Петрович, — сказал Краснов. — Не останавливайся.

Рашидов смотрел на него секунду. Потом кивнул.

— Понял.

Краснов пошёл обратно. Прошёл через цех — привычным маршрутом, от входа по правому ряду, потом поперёк, потом по левому. Это был маршрут Гаврилова, который он перенял, когда стал мастером, и который прошёл тысячи раз с тех пор.

Станки работали. Серёга был у суппорта — промерял, записывал. Не поднял голову, когда Краснов прошёл мимо. Это было правильно: у Серёги была работа.

Краснов дошёл до дальней стены. Остановился у станка, где когда-то стоял Архипыч. Другой рабочий сейчас, молодой. Работал.

Краснов стоял минуту. Думал о том, что этот цех помнит всё — Гаврилова, Архипыча, Коляна, первый резец, первое рацпредложение, итальянцев, немцев. Всё это произошло здесь. Здесь он начинал.

Потом повернулся. Пошёл к выходу.

У двери остановился — привычка, которую выработал давно и уже не замечал. Обернулся.

Цех. Станки, люди, стружка, свет. Обычный день, обычная смена.

Он вышел.

Нового кабинета ещё не было — Зайцев переедет в декабре, до января Краснов оставался там, где был. Но он уже думал иначе. Не цех — завод. Не один производственный блок — все двенадцать цехов, сборочный, заготовительный, инструментальный. Другой масштаб. Другая ответственность.

Он думал о том, что Зайцев сказал: «лучший начальник цеха, который у меня был». Это было важно — не как похвала, как маркер. Хорошо сделал. Теперь — следующее.

Вечером дома Рита спросила сразу — она всегда знала, когда что-то произошло, по тому, как он заходил.

— Что случилось?

— Назначение. Технический директор.

Рита смотрела на него.

— Это хорошо?

— Да.

— Ты хочешь этого?

Краснов думал. Честный ответ.

— Мне нужно это. Не то же самое, что хочу — но близко.

Рита кивнула. Принимала его формулировки — всегда, даже когда они были неполными.

— Андрей сегодня нарисовал завод, — сказала она. — В садике. Воспитательница сказала, что у него хорошо получается.

— Завод?

— Трубы, корпуса, машины выезжают. — Рита смотрела на него с тем лёгким выражением, которое появлялось, когда она видела что-то правильное. — Сказал: это папин завод.

Краснов молчал секунду.

— Он никогда там не был.

— Видел из окна машины. Однажды ты возил его мимо, помнишь?

Он помнил. Андрею было три, они ехали куда-то, Краснов показал из окна: вон завод. Андрей смотрел серьёзно. «Большой», — сказал тогда.

— Завтра возьмёшь его с собой? — спросила Рита. — Не на работу. Просто показать.

Краснов думал.

— В субботу, — сказал он. — Когда людей меньше.

— Хорошо.

В субботу они шли через заводской двор — Краснов и Андрей, семь лет, серьёзный, с рюкзаком. Рюкзак не нужен был — просто Андрей всегда брал рюкзак, привычка.

Краснов показывал: вот корпуса, вот конвейер работает — через окно было видно, — вот инструментальный склад. Андрей смотрел внимательно. Не задавал много вопросов — скорее запоминал.

У цеха три Краснов остановился.

— Здесь я работал, — сказал он. — Много лет.

— Токарем?

— Токарем. Потом — мастером. Потом — начальником.

— А теперь?

— Теперь — над всем заводом.

Андрей смотрел на цех. Потом на отца.

— Это твой?

— Нет, — сказал Краснов. — Это наш. Всех, кто здесь работает.

Андрей думал.

— Но ты за него отвечаешь?

— Да.

— Значит, немного твой.

Краснов смотрел на него. Семь лет, и уже — эта логика.

— Немного да, — согласился он.

Они постояли ещё минуту. Потом пошли обратно. Андрей взял его за руку — просто так, без причины, как берут за руку, когда рядом идут.

Краснов думал: этот человек скоро спросит, может ли он уехать. Не сейчас — потом, лет через пять. И ответ будет тот же: да. Пусть едет, если захочет. Это его жизнь, не моя.

Но пока — рядом. И это хорошо.

Первого сентября он проснулся в пять утра.

Не потому что надо было рано — просто проснулся. Лежал в темноте, слушал, как дышит Рита. Думал о том, что сегодня Андрей идёт в школу. Первый класс.

Это было неожиданно важным. Он не думал, что будет так важно — просто школа, просто первый класс, это происходит со всеми детьми. Но лежал в пять утра и думал об этом.