«И чего Лариску жалеть? Она любит… Жалеть нас надо».

Мы все разом рты закрыли, грустные стали. Что говорить? Женщина любить должна. Без любви она и не женщина вовсе, очаг без огня, цветок без запаха, день без солнца… Мы все только вид делаем, что наукой занимаемся, искусством, деятельностью всякой — на самом деле любви ждём. А всё остальное — от её отсутствия.

Можешь меня ругать сколько угодно. Дурой называть, ископаемым доисторическим… Не стать мне жёсткой, расчётливой, как бы ни старалась. Может, и слава Богу?..

Целую.

Маша.

Машенька, здравствуй!

В твоей дурости твоё счастье. Не слушаешь меня, оставайся такой, как есть. Как будешь проводить лето? Я собираюсь ехать в Пицунду, обещали достать путёвку в пансионат. Олегу отпуск не дают, так что буду одна.

Кстати, твой гонщик, по-моему, не прочь ухлестнуть за мной… И тоже собирается в Пицунду.

Ты мне пока не пиши, я устроюсь в пансионате и сообщу адрес. Думаю, что уеду со дня на день.

Целую. Лена

Р. S. Я надеюсь, у тебя хватит благоразумия не воспринимать всё близко к сердцу?

Привет, Машуня!

Отдых идёт полным ходом. Солнце, море, кипарисы, ананасы… Шучу. Я загорела, хорошо выгляжу и в отличном настроении. Последнему в немалой степени способствует и наш общий знакомый. Он тоже здесь. Приехал на машине вместе с друзьями. У нас получилась неплохая компашка.

Пожалуй, Машенька, я начинаю тебя понимать — этот гонщик и в самом деле очень и очень… Была б, как говорится, помоложе, такая, как раньше, так влюбилась бы… Он просто чудо! Первоклассный экземпляр мужской породы.

Надеюсь, ты на меня не в обиде. Для тебя всё равно это дело прошлое. Я с ним как-то о тебе говорила. Он плечами пожал, сказал, что ты мила, но со странностями.

В меня он, по-моему, влюблён по уши.

Увидимся, расскажу всё подробнее. Пока!

Целую. Лена.

«… И там, в черноте ночи, в пустоте и незнакомости чужой квартиры, его дома — руки протянула и задохнулась, от его близости, смятенности и острой, как боль, нежности своей…»

Ленинград

1984

— Я номер его телефона из записной книжки вычеркнула, — говорит Люська, — чтоб ни цифирьки…

— Из себя надо вычеркнуть.

— Из себя… — соглашается Люська. — По живому.

«Прибежала тут коза, растопырила глаза», — поёт Оленька. Она прыгает на одной ноге и смеётся.

— Во-во, и я глаза растопырила, вот и осталась у разбитого корыта, — говорит Люська.

Она моет посуду, склонившись над раковиной. Волосы её растрепались и свешиваются на лоб тёмными, некрасивыми сосульками.

— У разбитой раковины, — усмехается Рита.

— Никак водопроводчика не соберусь вызвать, — машет рукой Люська.

— Мужика в доме нет — одно слово.

— А у меня есть, а все равно всё обваливается!

— Дуры мы с тобой, дуры… — глаза у Люськи печальные, глубокие. — Ума нет — в аптеке не купишь.

На дворе вечер. За окнами темно и холодно. Фонари светятся тусклыми, жёлтыми пятнышками, создают иллюзию тепла и света. Стоит та пора поздней и слякотной осени, один вид которой порождает глухую тоску и безнадёжность.

Женщины недавно вернулись с работы. Покормили детей ужином, наскоро приготовленным из полуфабрикатов, купленных в обеденный перерыв. Теперь отдыхают, пьют чай из красных в белый горох блюдечек и судачат.

— Ларку недавно видела. Выглядит! — Люська закатывает глаза, что означает высшую степень восхищения. — У неё одних французских духов дома пять банок. И все разные. — Лицо у Люськи от горячего чая раскраснелось и блестит.

— И что в Ларке? Тряпки дорогие сними — ни кожи, ни рожи. А вот ведь…

— Ларка умная, — говорит Рита.

— Да не умная она, а практичная!

— Для женщины, считай, это одно и то же.

— Французских духов хочется! — Люся аккуратно расставляет чашки на полке. — Ужас как! Мои старые уже давно кончились.

— А мои и не начинались.

— А хочется…

В прихожей низким, простуженным голосом звонит телефон. Рита берёт трубку.

— Ритуль, — говорит Медведев. — Мы тут с Архангельским у прибора засиделись. Сейчас выезжаю.

Рита молчит.

— Ну что опять? — с досадой спрашивает Медведев.

— Ничего, — говорит Рита. — Оленька сильно кашляет, весь вечер бухала, а я её завтра в садик поведу.

— Возьми больничный, — сердится Медведев.

— А жить на что?

— Я у Архангельского десятку займу. До получки.

— Займи, — вяло говорит Рита и кладёт трубку.

Она возвращается на кухню.

— Твой? — поджимает губы Люська. — Он скоро с прибором на работе и спать будет. Что ты с ним видишь?

— Наверно, ничего, — говорит Рита.

Вид у неё усталый и подавленный.

— А Ларка, — продолжает Люська, — в кожаном пальто. Сапожки замшевые на шпильках. Английские, что ли?

Сама вся ухоженная — волосок к волоску. И французскими духами пахнет. Прямо облако вокруг неё.

Рита сидит на тонконогой табуретке, широко расставив ноги в стоптанных войлочных шлёпанцах, и медленно слизывает варенье с ложки.

— Ты на себя в зеркало посмотри. Мымра вылитая! Когда в парикмахерской последний раз была?

— Давно, — признаётся Рита.

— Давно… — передразнивает Ритину интонацию Люська. — А годы-то тю-тю! Прощай, молодость! Морщинки, килограммы лишние. Скоро никому не нужны будем. Если только внукам.

Рита улыбается невольно.

— Давай в театр сходим, — предлагает Люська, — И то развлечение.

— А дети?

— С детьми пусть Медведев посидит. Не развалится.

— Не развалится, — соглашается Рита. — Только давай лучше маму попросим.

— Кого ж ещё просить, как не маму… — женщины вздыхают глубоко и сидят некоторое время задумавшись, молча.

— Не понимаю я тебя, — говорит Лара. — Он же непрактичный такой, неприспособленный, недотёпа. Ничего в жизни не добьётся.

— Я люблю его, Лара.

— Замуж по любви только в романах выходят.

— А как надо? По расчёту?

— По уму.

— По уму — это за Николаева? Деньги, карьера, квартира трёхкомнатная.

— А что в этом плохого? Надёжный тыл. Другая бы на твоём месте ни минуты не думала.

— А я и не думаю.

— Это и видно!

— Мам, ты одолжишь мне денег? Оленьке пальто зимнее мало, новое покупать надо, — Рита старается смотреть в сторону.

— Одолжу.

— Мам, ты не думай… Мы подзаработаем — отдадим. Юра прибор закончит, ему премию должны дать. И у меня тринадцатая скоро… Потом отдадим.

— А жить сейчас надо, дочка. Я не вечная. Муж он у тебя или кто? Почему не можешь заставить его зарабатывать на семью?

— Мама! Я прошу тебя!

Мать медленно идёт к тумбочке, где хранится постельное бельё, тяжело, с кряхтеньем нагибается, достаёт деньги.

— На. Пальто купите хорошее. Дорогое. Чтоб не хуже других была. Себе тоже что-нибудь купи. Здесь хватит.

Рита прижимается к материнской щеке. Молчит.

— Ты у меня такая красавица. Такие женихи у тебя были!

— Были да сплыли.

— И что бы ты без меня делала? — вздыхает мать. Оленька спит, дышит глубоко, ровно. Рита прислушивается — не закашляется ли? Но Оленька спит спокойно. У Риты теплеет на душе. Может и ничего, может обойдётся. Молока горячего с мёдом попили, ноги в горчице погрели — отойдёт простуда.

Она подходит к зеркалу, смотрится в его бесстрастную, серую глубину. Права Люська — морщинки, килограммы лишние. Годы идут. И сегодня она — уже не та Рита, красавица с ямочками на щеках, ослепительной белозубой улыбкой, королева студенческих балов. Сегодня королева Ларка. У той всё было рассчитано, выверено… Ещё в институте. Та твёрдо знала, что нужно для успеха, для благополучия, и не прогадала.

А она? Почему её жизнь — это вечная тревога за непрактичного, неприспособленного Медведева, частые болезни дочки, постоянная нехватка денег — вся эта хроническая озабоченность и усталость? Неужели она, Рита, недостойна лучшего?! Лучшей судьбы, жизни без тяжёлых забот, с модными нарядами… А как хочется быть красивой! Такси, вместо переполненного в час пик общественного транспорта, французских духов, наконец! Ведь всё это могло быть… И контрамарки на премьеры, и путешествия на Золотые Пески, а не в вологодскую пустеющую деревеньку, где живёт в избе-развалюхе старая тётка Медведева.