Эти наставления касались нас троих — её дочери Лизы, меня и Элки Вербицкой, первой красавицы нашего факультета. По прошествии времени мне кажется, что Белла Михайловна обладала не только ясным и трезвым умом, но и даром предвидения. Это она предсказала нескладную Элкину судьбу, когда, казалось бы, всё складывалось прекрасно.

— Девочка моя, — покачала головой Белла Михайловна, когда Элка появилась рядом с белозубым, усатым, сводящим с ума всё женское окружение Борькой Красницким. — Но это же не муж. Это мужчина типа — «давай любить меня вместе». А ты знаешь, что это такое?

Её дочь Лиза — толстенькая, кареглазая, невысокая, словом, ничего особенного, обладала однако добродушным нравом, симпатичными ямочками на щеках и умела говорить приятные вещи, а потому многим моим однокурсникам нравилась. И когда у Лизы появился первый претендент на её руку и сердце, Белла Михайловна, придирчиво осмотрев юношу, вздохнув, сказала:

— Лиза, ты хочешь всю жизнь жить в коммунальной квартире с зарплатой в 100 рублей — выходи за него замуж…

И ухажёр получил отставку.

А мы с Элкой Вербицкой, зеленоглазой, пышноволосой, и впрямь первой красавицей, обморочно влюблялись каждую весну и вытаращив глаза бегали на свидания, отмахиваясь от советов мам. Да и какую такую мудрость могли преподнести нам наши матери — хронически усталые инженерши советского периода, замордованные работой, бытом и безденежьем. Чему научить? А Белла Михайловна могла.

А тут у Лизы образовался второй ухажёр. И Белла Михайловна, задумчиво посмотрев на него серыми близорукими глазами, сказала:

— Лиза, ты хочешь всю жизнь жить в однокомнатной квартире с зарплатой в 120 рублей — выходи за него замуж…

И Лиза вновь послушалась маму.

Нескладный, веснушчатый Фима появился в нашей компании случайно. По-моему, привела его по случаю Элка, как своего обожателя. Мы шумно праздновали окончание сессии, и раскрасневшаяся Белла Михайловна весьма лихо станцевала с нами чарльстон, танец своей юности, запыхалась и помолодела. В разгар веселья сломался магнитофон, чинить его вызвался Фима.

А на следующий день за завтраком, неторопливо размешивая чай серебряной ложечкой, Белла Михайловна сказала дочери:

— Фима — это то, что тебе надо. Этот юноша должен на тебе жениться.

— Хорошо, мама, — только и сказала Лиза и опустила круглые глаза. Свадьбу назначили на осень. И судьба, эта строгая дама в дымчатых очках, сразу дала им знак своей благосклонности, словно говоря мягким голосом Беллы Михайловны слегка врастяжку: «Всё идёт как надо, всё идёт хорошо».

А всё и в самом деле шло хорошо. Молодые любили друг друга, это светилось на их лицах и было видно невооружённым глазом, а тут ещё этот невероятный, почти фантастический случай… Но всё по порядку. Дело в том, что Фиме в качестве общественной нагрузки на кафедре поручили распространять билеты лотереи ДОСААФ (помните такую?). Фима, погружённый в свою любовь, науки и предстоящие хлопоты о свадьбе, об этом попросту забыл и не продал ни одного билета. И ко дню тиража все 35 штук остались у Фимы на руках. Билеты по своей тщательности накануне свадьбы проверила Белла Михайловна. И, долго сверяясь близорукими глазами с колонками цифр, нашарила дрогнувшей рукой таблетку валидола — Фима выиграл «Волгу».

На Лизиной свадьбе пили много шампанского, а растроганная родня пела «Ломир алле ин ейнем…» и произносила тосты типа: «Если Фима у нас золото, то Лизочка — брильянт». Элка взасос целовалась с Фимой и Борькой, вызывая ревность последнего… А через полгода Лиза, Фима и Белла Михайловна на деньги, вырученные от продажи машины, эмигрировали в Америку. Получилось, что Фима первым сообразил, что этот шаг всё равно когда-нибудь придётся сделать всей нашей компании. Так если уж суждено уехать из страны, то лучше это сделать вовремя, пока ты молод и уверен в себе.

Да, много воды с тех пор утекло… Длинноногая красавица Элка спустя пятнадцать лет осела в Израиле. От её былой красоты остались лишь фотографии студенческих лет и два сына от разных браков. А я — я оказалась в Германии.

И вот однажды… (Да, да, мой уважаемый читатель, вы, конечно, скажете, что такое бывает только в сказках и, естественно, будете правы). Словом, в один прекрасный день Лиза разыскала нас и прислала красочное приглашение на годовщину свадьбы. В письмо был вложен солидный денежный чек на билет и оплату всех дорожных расходов. А также краткое, взволнованное письмо и фотография сегодняшней Лизы — холёной, располневшей, с двумя веснушчатыми кареглазыми дочерьми на фоне собственной трёхэтажной виллы в Калифорнии.

Мы с Элкой испуганно-радостно перезвонились, поохали, взвесили все за и против, а затем купили билеты и полетели в Америку.

Что толку описывать нашу встречу — всхлипы, поцелуи, возгласы и бесконечные разговоры до полночи, праздник и роскошь огромной виллы. Скажу только, что близорукая, но всё подмечающая Белла Михайловна не ошиблась. Фима оправдал её надежды, оказался — что надо. Спустя пару лет после приезда он с другом основал маленькую компьютерную фирму, которая в скором времени разрослась, стала всемирно известна, принося славу и деньги своим хозяевам. И семьянином он был замечательным.

И если меня спрашивают, что такое счастье, я сразу представляю себе Лизу с Фимой, с детьми, их всех — толстеньких, конопатых, смеющихся на фоне виллы и океана… Да что там говорить — состоялась жизнь!

В Лизином доме нам прислуживал чёрный слуга по имени Али-Баба.

— Даже имена у слуг сказочные, — вздохнула загрустившая Элка. — Вот это да!

— Али-Баба, — хорошо поставленным голосом школьной учительницы зовёт слугу старенькая, поседевшая, съёжившаяся, как воробышек, но по-прежнему ясно мыслящая Белла Михайловна, — а принеси-ка нам сюда кофе со сливками. И роскошный шоколадный Али-Баба, скользя по комнатам с кошачьей грацией, несёт на серебряном подносе тонко подрагивающие кофейные чашки…

— Ну что?! — спросили меня по возвращении из Америки сгорающие от любопытства домашние. — Ну что? Понравилось?

— Али-Бабу хочу, — ответила я и, повязав фартук, принялась за уборку порядком запущенной квартиры, — очень хочу Али-Бабу.

1995

По пятницам фрау Кац ходила мыть полы в особняке фрау Фогель.

Ещё пять лет назад в Питере фрау Кац звалась Кирой Львовной и была начальницей отдела снабжения одного строительного треста. Сидела в большой комнате с лепными потолками (учреждение размещалось в старинном петербургском особняке), «с тремя телефонными трубками на голове одновременно», как выражалась её секретарша Верочка. И ором, ласковым убедительным шёпотом, начальственной интонацией с нотками металла, просьбами и угрозами выбивала столь необходимые тресту кирпичи и цемент. Объекты строились постоянно, и поставки должны были идти сплошным потоком без простоя. День был спрессован до отказа. Вечером слипались глаза.

— Oленька, что в институте? — спрашивала она дочь. — Сеня, у тебя все в порядке? — привычно окликала мужа. И, не дослушав ответа, засыпала. Но тут грянули годы перестройки. В управлении подули новые ветры, трест с треском развалился за пару месяцев, словно выстроен был из песка и соломы, как в известной сказке про трёх поросят. И Клара из солидной влиятельной дамы враз стала никем.

А муж Сеня, напротив, «поднялся». Из заводского инженера превратился вдруг «в нового русского», сколотил своё дело, посадил в приёмной молодую длинноногую секретаршу, крашенную под блондинку. Стал часто задерживаться допоздна, что-то сбивчиво объясняя, а затем и вовсе не ночевать дома. Дальше больше — через полгода выяснилось, что секретарша беременна и почти на сносях, а Сеня мечтает о сыне.

— Я всю жизнь тебя о сыне молил! Ты меня слышала? — кричал он побелевшей от ужаса Кире. — Да у меня жены никогда не было. И что тебя кроме твоих кирпичей и цемента волновало?

Словом, 23 года семейной жизни полетели коту под хвост со свистом, словно и не было семьи, дома, а так, театральная декорация. Три месяца она пролежала, глядя в потолок, почти без движения. Жизнь проносилась перед глазами кадрами заношенной киноплёнки. Институт, молодость, свадьба с Сеней, рождение Оленьки и работа, работа, работа… Искрошилась, рассыпалась, истаяла жизнь бледной тенью на стене — словно и не было ничего.