— Сын маминой приятельницы. Физик.

— А-а-а, — тянет муж. — Сын так сын, — он потягивается, лениво поводит плечами и, шлёпая стоптанными домашними туфлями, отправляется в спальню.

За окном дождь. Полина сидит на кухне, смотрит в окно. Шумит в зябких ветвях ветер, срывает последние листья.

— Мама! Тебе письмо!

— Давай сюда, дочка.

Боже мой, Феликс приезжает! Скорей, скорей в комнату… Где же они? Куда запропастились? Да вот же — толстая пачка писем, перевязанная бечёвкой: «Милая моя Полюшка… Целую тебя крепко…». Да вовсе она ничего не забыла! Вот он, человек, которого и любила все эти годы. Все эти длинные, тягучие дни, слившиеся, как серая бетонная стена забора напротив. О, господи. Она его увидит. Мама рассказывала недавно, что Феликс преподаёт, пишет докторскую, по-прежнему холост. Вот это последнее и волнует больше всего, наполняет душу смутной надеждой. А вдруг?

И опостылевший Вовчик всё зевает, бродит в стоптанных шлёпанцах по квартире, почёсывает свой увеличивающийся, как при беременности, живот. А ведь всё ещё можно изменить! И она ещё сравнительно молода… и (быстрый взгляд в зеркало) недурна собой. В молодости она была наивна и многого не понимала. А сейчас… Ещё не поздно всё переменить.

Феликс появляется в вычищенной до парадного блеска тётушкиной квартире. Он приехал в командировку и остановился у неё. Всё официально — зачем идти в гостиницу, когда здесь тёплый дружеский дом, он гость, сын маминой покойной (да, уже покойной…) приятельницы.

Феликс слегка облысел, но по-прежнему мрачен и блестящ. Без пяти минут доктор наук, физик, золотая голова! Бог ты мой! Да неужели ей вечно жить с этим сторублёвым начальником уборщиц и бегать по частным урокам! С этим (да простит её Юлька, ну и отца она ей выбрала) жмеринским жлобом! Да, да, вот и найдено слово — именно жлобом, непробиваемым жлобом из Жмеринки.

Она садится за пианино и поёт. Все свои любимые романсы. Сколько лет она их не пела? Феликс сидит завороженный, не сводит глаз. «Как ты чудно поёшь…» Слушай, Феликс, слушай. Всё для тебя. Они пьют чай на кухне под оранжевым абажуром. На Полине мягкий, уютный халат с глубоким вырезом.

— А ты всё так же хороша, — щурит печальные глаза Феликс. — Совсем не изменилась.

Смотри, Феликс, смотри, понимай, от чего ты отказался в своё время… Но ещё не поздно, ещё всё можно поправить. И Полина разливает свежий чай с душицей и мятой, невзначай задевая плечо Феликса высокой, тугой грудью… Уже поздно. Пора ложиться. Увы, опять надо идти в разные комнаты. В детской посапывает Юлька, гостю постелено в большой комнате, а она идёт в супружескую спальню. Муж, как всегда спит храпит во сне по обыкновению. Спи, Вовчик, спи. Завтра я с тобой за всё расквитаюсь. Таких рогов наставлю: будешь ходить — все углы комнаты задевать. За ту лодочную прогулку, за клевание носом в филармонии и за твою мужскую несостоятельность (и как только умудрился тогда мне Юльку сделать?). За все эти тусклые годы, что с тобой рядом жила, а о другом думала. Завтра, всё решится завтра…

Завтра наступает ранним ясным утром. Все уходят — Юлька в детский сад, муж командовать уборщицами, Полина остаётся в пустой квартире с Феликсом.

Полина идёт в ванну, наполняет её водой с благоухающим французским шампунем. Тело будет тонко им пахнуть. Достаёт прозрачный пеньюар (пригодился всё-таки! А уж думала, моль съест), причёсывается, подкрашивается, смачивает духами виски, грудь, запястья… Идёт мимо его комнаты. Тихо стучит.

— Феликс, ты спишь?

— Просыпаюсь.

Заходит осторожно.

— Феликс, милый, я так рада, что ты приехал…

Феликс испуган.

— А помнишь то лето? — Полина садится на краешек постели. Ну почему он её боится, почему так робок?

— Феликс, мы одни. Вова ушёл и вернётся только вечером. Юля в садике…

Никакой реакции — только глаза спрятал. Вот глупый! Придётся самой, раз он такой трус.

Полина протягивает руки:

— Феликс, я так долго ждала этой минуты. Столько лет… Милый, мы имеем право… Понимаешь? — обнимает, шепчет Феликсу на ухо:

— Имеем право… Поцелуй же меня!

Моя бедная тётушка Полина! Увы, твой звёздный час не состоялся. Обернулся жалким и глупым фарсом.

— Полина, зачем так? — бормочет Феликс и, споро перебирая тонкими синюшными ногами, ретируется в угол комнаты.

— Успокойся…

— Я не могу… Сегодня.

Сегодня? А вчера, позавчера, десять лет назад, тогда, в пору горячей молодости? Да ты никогда не мог! Боже, а она, дура, все эти годы мечтала, ждала, надеялась, представляла в горячечных снах. Как глупо и смешно! И как обидно.

Полина встала, пошла в ванную, сняла пеньюар и, глядя на себя голую в зеркало, разрыдалась. Бог не посылает ей настоящих мужчин. Это судьба. Бедная она, несчастная. Бедный, несчастный Феликс.

Моя любимая тётушка Полина! Что тут скажешь? Надо было попробовать ещё? Но груб и неуместен мой совет, хоть и справедлив отчасти. Увы, увы…

Летят твои годы, ложатся морщинки под глаза, тяжелеет, оплывает фигура… И праздник жизни, так щедро переполнявший тебя, постепенно тускнеет, убывает по капле, как вода из треснувшего кувшина.

Чем я могу тебе помочь, как утешить? Только надеждой — природа любит равновесие, и то, что недополучила ты, судьба должна воздать твоей дочери. Будем надеяться. Иначе как?

1988

— Рита, так мы едем на Жванецкого?

— Едем, едем, конечно, едем!

Зал собирается медленно. Приветствия, возгласы, разговоры… Эмиграция съехалась со всей земли, со всех больших и малых городов Северного Рейна — Вестфалии.

И вот наконец, все затихают, и он выходит на сцену. Маленький, толстый, живой, со знаменитым потрёпанным портфельчиком под мышкой. И зал выдыхает, замирает в мгновенье и взрывается аплодисментами. А он уже начинает говорить, и зажигаются улыбки, и оживляются взгляды, и светлеют лица…

— Какой прекрасный зал! — говорит Жванецкий. — Да, моих зрителей я могу встретить сегодня только в Америке, Израиле, а теперь и здесь в Германии.

— Да, и впрямь, какой зал, — отметила про себя Рита.

Как когда-то в Большом зале Филармонии, когда давали, к примеру, Спивакова с его «Виртуозами Москвы» и на концерт приходила вся интеллигенция Питера, или на концерте полузапрещённого барда, только-только начавшего своё восхождение. Какие лица! Какая атмосфера! Да, ей можно надышаться на много недель вперёд, а потом вспоминать и смаковать медленно по глоточку в этих друг на друга похожих буднях сырой и сумрачной Германии, куда незнамо-негаданно занесла её с Петей судьба. Кто думал? Кто рассчитывал? Кто знал?.. А в том солнечном и ярком апреле конца восьмидесятых, когда всё вокруг зашевелилось, забурлило, заговорило на разные голоса внезапно объявленной перестройки и гласности, они с Левкой Корецким оказались вдруг на Юморине в Одессе. И это, я вам скажу, было зрелище.

— Таки-да… — как громко восклицал бессменный фотокор их издания Лёвка, щёлкая языком и комично закатывая глаза.

Их поселили в гостиницу на берегу моря с пышным названием «Аркадия», что в переводе с греческого означало — страна блаженства. В отеле жили все, кто имел хоть какое-то отношение к юмору в этой стране: завотделами сатиры газет и журналов, авторы эстрадных реприз, прославленные капитаны КВН, режиссёры всеми любимых комедий, сценаристы, телевизионщики, писатели… На девяносто процентов они были евреями. Риту этот факт поразил. И заставил задуматься. Получалось, что остроумно шутили в стране развитого социализма, говоря официальным языком, лишь «лица еврейской национальности». А что остальные — не имели чувства юмора?

И вся эта шумная, разношёрстная, абсолютно неуправляемая публика с утра до ночи болталась по благодатно-тёплой Одессе, отдыхала, флиртовала, вкусно ела, пила водку, посещала и давала концерты, завязывала знакомства, а также — сочиняла, ссорилась, хохотала, развратничала, шумела и пела песни. Восхищалась, рукоплескала, напивалась и хлопала пробками шампанского — словом, гуляла от всей души, на всю катушку, как и полагается литературно-артистической богеме.