Куда их провожали? В новую жизнь. Какую? Очевидно, прекрасную. С магазинами, огромными, как дворцы, где есть всё и куда можно ходить как в музей на экскурсию. В города, где улицы моют шампунем, как пол в квартире, где больницы для стариков светлы и просторны, медсёстры заботливы, а доктора прописывают любые импортные лекарства.

Их провожали на Запад. Для советского человека этим было сказано всё. Вдоль огромной горы баулов и чемоданов неторопливо, степенно, держа осанку бывшего кадрового офицера, прогуливался дедушка Яша с удочкой в руках.

Зачем на восьмидесятом году жизни потащил он в чужую страну из разорённого ленинградского гнезда, в котором прожил большую часть своей сознательной жизни, чёрные и счастливые дни, родил и поднял детей, — из всего того, к чему прикипела, приклеилась намертво душа, что пришлось раздарить, продать за бесценок чужим людям или просто бросить, — удочку?!

Удочка не входила ни в один приличный чемодан. Тётка громко охала, пила валерьянку, что-то вытаскивала и с размаху садилась на непокорную незакрывающуюся крышку, опять что-то доставала и откладывала, утирала слёзы и опять садилась… О какой такой удочке могла идти речь? Когда пришлось оставить даже лучшее, любимое, заработанное потом и кровью? Но дедушка стоял на своём. В день отъезда старик вышел из подъезда своего дома и в последний раз оглянулся на пустые, тёмные окна — в руках его была удочка.

Забегая вперёд, скажу, что в Германии ему ловить рыбу не разрешили: нужно было сдать какой-то экзамен, который на чужом языке, естественно, был не под силу…

Впрочем, вернёмся ко дню отъезда.

— Яша, а где мой паспорт? — изредка спрашивала плачущая бабушка Бася. Но её никто не слушал. Обещания, пожелания, поцелуи, слёзы, прощальная неразбериха…

— Скорый поезд Санкт-Петербург — Берлин отправляется через три минуты от платформы… — прозвучало из громкоговорителей.

Стремительно схватив два чемодана и маленькую дочку под мышку, тётка ринулась в поезд. Тщательно складываемый багаж грузили в такой спешке, что когда поезд отошёл, один баул так и остался стоять на платформе сиротливым укором.

— Яша, а где мой паспорт? — ещё раз спросила уже приходящая в себя бабушка, когда поезд набрал скорость.

Перерыли все чемоданы, перетряхнули карманы, сумочки, свёртки — паспорта нигде не было. Он остался лежать на самом видном месте, на столе в покинутой ленинградской квартире. Бабушку Басю ссадили в Бресте, и один из её племянников фантастическими оказиями досылал ей паспорт с немецкой визой.

— Только бы стариков довезли. Лишь бы они дорогу выдержали… — сказал кто-то на перроне.

Но Бог помогает евреям. Старики, взрослые и дети благополучно добрались, отдышались, устроились и стали слать разноцветные открытки с видами старинных немецких замков.

«Ходили на “шперу”[5], — писала в одной из них моя тётка. — Соседи из Бердичева нашли в мешке норковую шубу с оторванной пуговицей. Шубу послали своим родственникам в Бердичев, а те продали за миллион». И далее следовал вывод: «Ну и придурки эти немцы, посмотрела бы ты, что они выбрасывают. У нас такое в лучших магазинах продают. Уму непостижимо…» Что за придурки эти немцы — звучало рефреном. Зачем они нас берут? Ну, хорошо, молодых, работоспособных — понятно. А стариков, больных? Грехи замаливают?

— Восстанавливают еврейское поголовье, — желчно замечал кто-то, — довоенный уровень. Ну а потом…

— Бомба не падает в одну и ту же воронку, — парировали оптимисты.

Многое из открыток стало понятным лишь на месте. Эмиграцию невозможно описать, эмиграцию надо пережить. А оттуда, из осыпающегося на глазах Ленинграда, пышно переименованного в Санкт-Петербург, многое оставалось непонятным.

Да и собирались ли мы ехать? В общем-то, нет. Профессия, друзья, работа мужа… Правда, записная книжка катастрофически худела, рядом становилось пустынно — поднимались и уезжали целые еврейские кланы. Зато ширилась география — ленинградские адреса становились американскими, израильскими и, наконец, германскими.

— Куда? К немцам?! Да я туда в жизни не поеду, — отвечала я на уговоры тётки. — А ты подай документы вместе с нашими. Пусть лежат — кушать не просят.

Мне надоело сопротивляться. Я отдала тётке какие-то бумажки, расписалась, где надо, и забыла об этом. Разрешение лежало в столе. Оказалось, оно спасло нам жизнь.

Муж занимался бизнесом. Он был профессионалом в своём деле и неплохо зарабатывал в последнее время. И, как следовало ожидать, вскоре дверь его кабинета распахнули непрошеные гости.

— Будешь платить нам десять тысяч зелёных в месяц, — сказал бритоголовый в кожаной куртке, под которой угадывались хорошо тренированные мышцы.

— Где я их возьму? — возмутился муж. — Откуда?

— От верблюда. Жену, детей живыми захочешь видеть — найдёшь.

Таких денег ни в фирме, ни в семье, естественно, не было. Миф о богатом еврее был явно преувеличен. Муж и в самом деле задумался.

— Ну что, клиент, дозрел? — спросил тот же бритоголовый уже по домашнему телефону. — А то смотри, сделаем как Лившица.

Весть о кровавой драме Лившица месяц назад облетела всех наших знакомых. Лившица с четырёхлетним сыном рэкетиры застрелили на собственной даче. Его жена с дочерью остались живы лишь благодаря счастливой случайности.

Я бросилась по журналистским связям. Друзья-документалисты отвели к высокопоставленным милицейским чинам. К нам в дом пришли два малоразговорчивых типа в штатском, сунули в телефон какой-то проводок, присоединили к нему допотопный магнитофон и, сделав серьёзное лицо «при исполнении», сказали:

— Будут еще звонить и угрожать — записывайте. Запись угрозы — вещественное доказательство.

— Но мне надо гулять с ребёнком. Я могу выходить на улицу? Меня не возьмут в заложники?

— Возьмут в заложники — будем действовать более решительно.

Я всё поняла и по сей день считаю, что честно получила статус беженца, дающийся в Германии евреям. Из Петербурга мы просто убегали, как настоящие беженцы — с детьми и двумя чемоданами. Речь шла уже не о накопленном добре, не о разлуке с тем, что дорого, просто о жизни.

И только здесь я мысленно поблагодарила свою мудрую и дальновидную тётку, которая мощным инстинктом, тысячелетними генами народа-изгнанника, вовремя почувствовала во всё разрежающемся российском воздухе смертельные флюиды опасности и поняла, что с насиженных мест надо подниматься, подниматься во что бы то ни стало.

Итак, мы жили на еврейском кладбище. Это была большая четырёхкомнатная квартира с общей кухней, ванной и туалетом, каждая семья занимала одну комнату. Общежитие на кладбище считалось чуть ли не лучшим в городе среди нашей эмиграции, хотя слово «кладбище» многих шокировало.

— А что? — неизменно отвечал наш сосед. — Покойники ведут себя спокойно.

Вообще «хаймовский» (общежитский) период в жизни — это особая глава, пожалуй, наиболее сложная и драматичная, родившая немало мифов и баек, своеобразного фольклора нашей эмиграции. Эти байки приятно рассказывать друг другу уже позже, переехав и обустроившись в квартирах. А приехать в чужую страну, чтобы жить лучше, и сразу же попасть в общежитие, это, я вам скажу, серьёзное испытание…

Во-первых, как выяснилось, все мы от коммуналок отвыкли. Они остались немеркнущими воспоминаниями детства и юности. Как правило, любая еврейская семья, отказывая себе в последнем и работая на трёх работах, всё-таки скапливала необходимую сумму и въезжала в кооперативную квартиру, потому как ждать милостей от государства не приходилось.

А во-вторых, и это было самое главное, — с соседями по хайму могло не повезти. В городе были общежития, где бок о бок жили беженцы всех видов и мастей в буквальном смысле этого слова, как говаривала моя бабушка, «каждой твари по паре». А в реальной жизни это означало, что справа жили негры из Заира, слева — иранцы-коммунисты, у входа боснийцы, больше похожие на цыган, через дверь — поляки и албанцы, напротив — алжирцы, ну и, наконец, наши люди — евреи.