— И сколько вам нужно дней, чтобы чувствовать себя хорошо? — его глаза понимающе улыбались.

— Неделю, — подумав, ответила я.

Он измерил мне давление, оно было повышено. Написал все необходимые бумаги и, прощаясь, крепко пожал руку:

— Главное, не падайте духом. Первый период эмиграции особенно тяжёл. У вас есть дети? Вот и подумайте о них. Детям нужна здоровая мать. А немецкий вы выучите чуть позже, спокойно, постепенно, в том темпе, который вам нужен. Я мало видел людей, хорошо освоивших язык на арбайтзамовских курсах. А вот заработавших там всякие болезни, сердечные приступы видел, и довольно много…

Заранее оговорюсь, чтобы не обвинили меня некоторые читатели в предвзятости, конечно, я субъективна. И есть, наверное, люди, которые, пройдя те же курсы, имеют только положительный опыт. Я за них рада. Но жизнь есть жизнь, и моё право автора описывать разные её страницы.

«Зачем вы сюда приехали?» — этот вопрос, заданный в разных ситуациях совсем непохожими друг на друга людьми, иногда с любопытственно-вежливой, доброжелательной, редко с агрессивно-уничижительной интонацией не оставляет меня в покое, по-прежнему ранит сердце. Я не умею отвечать на него просто.

— Затем, чтобы убежать от всей этой неразберихи, бесправия, смуты и уголовщины.

— Затем, чтобы, честно проработав всю жизнь на государство, не остаться обманутым нищим пенсионером, пенсия которого обеспечивает лишь голодную убогую старость.

— Затем, чтобы вывезти детей. Не отдать своих мальчиков в кровавые ужасы Чечни, откуда тысячи вернулись в цинковых гробах. Да, мы увезли их. И кто осудит мать за такой поступок?

— Затем, чтобы увидеть мир. И своими ногами пройтись по улицам Парижа и Лондона, а не только видеть их по телевизору.

— Затем, чтобы, будучи высококлассным специалистом, получать не жалкие гроши, а нормальные деньги.

— Затем, чтобы дети могли есть бананы, колбасу и шоколад, сколько они хотят, а не в день великих праздников, и расти здоровыми и крепкими.

— Затем, чтобы жить в нормальной квартире, иметь возможность купить машину.

— Затем, чтобы…

Тысячи ответов у тысячи людей. Но отчего же по-прежнему он так ранит сердце?

«Зачем вы сюда приехали?» — опять слышу я. И опускаю голову.

— Затем, что если бы «там» в то время можно было нормально жить, работать и растить детей, мы бы всё-таки не уехали…

В Порце живёт много эмигрантов. Порц, а именно так звучит по-немецки название, по праву считается «русским» районом Кёльна, как Росхольц (в просторечии «Руссхольц») в Дюссельдорфе. Название нашего района рождает странные ассоциации: «Поц? — переспросила бабушка моей знакомой, приехавшая из Израиля. — А за что вас так?»

В наших двух домах живёт несколько сотен русскоязычных семей. Во дворе, на автобусной остановке, в подъезде — повсюду слышна русская речь. Толстый, важный турок в продовольственной лавке напротив вывесил объявление по-русски: «В прадажи грэча» (орфографию сохраняю).

Рассказывают, что первые «русские» (на самом деле евреи) поселились в наших домах три-четыре года назад. То была самая первая волна еврейской официальной эмиграции. Контингент флюхтлинг здесь брали, знакомые рассказали знакомым, заработали маклеры (как же без них!), и дело пошло. Обустроились первые, стали подтягиваться родственники: родители, сёстры, дяди, племянники, муж бабушкиной сестры, сестра бабушкиного зятя. Что у нас, в самом деле, мало родственников? Слава богу, хватает.

«У нас в Германовке на Кёльнщине тоже есть свой маленький Брайтон Бич», — любит повторять дежурную остроту мой сосед, выпив три рюмки водки. По дороге в ближайший «Альди» я пять-шесть раз говорю «Здравствуйте», спрашиваю, как здоровье Иды Соломоновны и сердце Михал Яковлевича, попутно выслушиваю краткий обзор политических событий, истории о кознях зловредной социальщицы, узнаю новый рецепт пирога, а заодно и рецензию на свою последнюю публикацию в еврейской газете и, подходя к дверям магазина, с потеплевшим сердцем, вздыхаю. Да, я в чужой стране, но здесь, в данной географической точке, почти как у себя дома.

Стерильность и гробовая тишина немецких домов, где мне иногда всё-таки приходится бывать, приводят меня в глубокое уныние.

— Я в своей квартире боюсь воду в туалете спустить после девяти вечера, — жалуется моя знакомая, живущая в «чисто немецком» доме. — Ко мне коллега приехала из Москвы. Остановилась у меня. Естественно, спуск воды участился. Так эта мымра прилизанная из квартиры снизу встречает меня и спрашивает: «А что, фрау Кац, у вас тоже проблемы с желудком?»

У нас такого нет.

Мы двигаем стулья, заразительно хохочем, ругаемся от души, вгрызаемся в стену дрелью, учим уроки фортепьяно… Словом, живём как привыкли. И вот ведь парадокс — никто никому не мешает.

Первое время я часто ловила себя на мысли, что оказалась в маленьком провинциальном городке, где все знают друг друга, а жизнь невообразимо тесна и открыта.

— Наумчик! — надрываясь, кричит моя соседка своему толстому рыжему сыну. — Немедленно домой! Пора кушать.

— Да пусть побегает, — вступает в беседу моя бабушка. — Полезнее будет. Ты и так его закормила.

— Я закормила? — негодует соседка. — Да у дитя с утра маковой росинки во рту не было.

— Вот-вот, — подмигивает мне сосед сверху. — А зачем она мальчика сюда везла? Чтоб он голодал?

А если мой сын отправляется на очередное свидание с девушкой, мне немедленно звонит соседка снизу. Она любит посидеть на балконе, обозревая окрестности:

— Твой-то пошел с девочкой, ты знаешь? — торжественно сообщает она мне со своего наблюдательного поста. — Можешь не волноваться — очень приличная семья. Я с ними в общежитии жила.

Через десять минут поступает следующая информация, уже от соседки сверху:

— Очень хорошая девочка. Я с её мамой шесть месяцев отсидела на курсах в одной группе.

Волей-неволей получается, что все мы либо жили друг с другом в общежитиях, либо «плавали» на корабле, либо сообща постигали премудрости немецкого на описанных выше арбайтзамовских курсах. А добавить сюда такие неизбежные места наших встреч, как коридоры социаламта, экскурсии с русским гидом, общие праздники в синагоге, концерты русской заезжей знаменитости… Тесен еврейский мир. И если в многомиллионных городах, там, в нашей недавней жизни, на большой еврейской свадьбе всегда можно было найти общих знакомых, то что говорить об эмиграции? Эта теснота и кучность имеют свои плюсы и минусы. И если в большом городе можно было иметь как бы несколько жизней сразу — в этом районе работа, в другом — дом, в третьем — подруга, то здесь всё проходит в одном пространственном и в силу этого хорошо просматриваемом срезе.

Один мой дальний родственник, сорокалетний красавец, большой любитель по женской части, часто менявший жён — каждая последующая хуже предыдущей, — переселился в наш район. Приводя многочисленную родню в трепет своими очередными похождениями, он решил, что сможет их благополучно продолжить на новом месте. Не тут-то было!

Ровно через неделю закипающей красными пятнами гнева бабушке было доложено, что её внук сделал сестре одного, пообещал племяннице другого и сказал дочке третьего. Собралось срочное заседание семейного совета.

— Лёва, — раздувая ноздри, начал речь мой дядя. — Лёва, я от имени всех скажу, ты это дело кончай. Ты не в Киеве, Лёва. Побереги честь семьи. Мы носим одну фамилию. Из-за твоих штучек она может стать нарицательной…

Наверху прямо надо мной живёт переводчица Мара. Величавая, полногрудая красавица с высокой причёской, моя спасительница. Бог сжалился над моей ленью и глупостью и послал мне такую соседку. Мара читает всю приходящую ко мне корреспонденцию на немецком языке (сама я, увы, пока не в состоянии это делать), пишет ответы и звонит от моего имени в «амты». Последнее время она перестала задавать мне вопросы, а, пробежав глазами очередное письмо, садится отвечать. Так как справедливо полагает, что лучше меня разбирается в моих же делах.