Несколько лет спустя Катька с мужем Фимой благополучно уехали в Америку, а Маша с Борей и годовалой дочкой — в Израиль. А я по иронии судьбы осталась сидеть в ветшающем на глазах Питере и досиделась там до последнего, пока судьба мощным пинком не выкинула меня в Германию. В Германии я первое время чувствовала себя, как мелкая рыбёшка, выброшенная на прибрежный песок и задыхающаяся от отсутствия привычного воздуха. Потом, правда, как-то обжилась, нашла оправдания: «Ради детей, только ради детей и ехали…»

В гости в Израиль мы собирались долго и довольно тщательно. Я ходила по дешёвым немецким магазинам и выбирала подарки многочисленным израильским родственникам и друзьям. Наконец прилетели. Аэропорт Бен-Гурион встретил нас сухой жарой и пылкими объятиями родственников. Впечатления израильского калейдоскопа — как разноцветные камешки на берегу Красного моря. В памяти остались какие-то сценки, сиюминутные картинки, обрывки разговоров.

Однако общее впечатление было таким: внутри что-то оттаяло. В Германии, особенно в первые годы, я ощущала себя так, как будто замёрзла и жила в виде замороженного полуфабриката, когда душа замирает, инстинктивно экономя силы, откликаясь только на самое необходимое. А в Израиле вдруг согрелась. Виной ли тому близкие лица старых друзей и повсюду вспыхивающая русская речь, и эта израильская открытость, когда в автобусе спрашиваешь, где тебе лучше сойти, и двадцать человек по-русски начинают наперебой объяснять: «А ты, милочка, выйдешь тут, пройдёшь две улицы, завернёшь налево, там сберкасса… А вы откуда сами-то?»

И вот тут происходила заминка. Сперва я в простоте душевной говорила:

— Я живу в Германии, — и, видя, как закрывается и стекленеет лицо, спешила поправиться: — А вообще-то из Ленинграда…

— А в Германии что делаете?

— Живу.

— И как же еврей может жить в Германии?

Два проклятых вопроса, и по сей день повергающих меня в душевный раздор, потому что не могу ответить на них открыто и просто. А отвечая, понимаю, что до конца не искренна и прячусь от своих страхов. Это извечный вопрос немцев: «Зачем вы сюда приехали?», и вопрос евреев, живущих в других странах мира, задаваемый с глубинной ехидцей: «Ну и как еврей может жить в Германии?».

Интересно, что прошло три года, и уже во второй мой приезд в Израиль ситуация поменялась. Еврейская эмиграция в Германию из стран развалившегося СНГ приобрела массовый характер, и у многих в чистеньких немецких городах поселились друзья и родственники. Евреи стали ездить друг к другу в гости, и постепенно выяснилось, что в Германии тоже можно жить. А предпочитающим материальные блага жить и вовсе не плохо. Всё стало на свои места, и я уже смело говорила русским израильтянам: «Живу в Германии».

— Да? А у меня там дядя в Дюссельдорфе. А правда, что евреям в Германии бесплатно квартиры дают?

Но я забегаю вперёд. На пятый день поездки я по пала наконец в объятия Машки, о которой я рассказывала выше и которую, можно сказать, своими руками выдала замуж за хорошего еврейского парня и отправила в Израиль. Мы не виделись десять лет. Сколько воды утекло за это время, сколько судьбоносных моментов произошло, говорить бессмысленно. Скажу только, что у Машки ко времени нашей встречи было четверо детей и свой дом в Маале Адумиме — на той самой Масляничной горе, которую так талантливо описала Дина Рубина в своей лучшей, на мой взгляд, повести, посвящённой русским евреям, приехавшим в Израиль, «Вот идёт Мессия».

В Маале Адумиме поселилась, как я поняла, в основном московско-ленинградская интеллигенция. Не ортодоксальная, но верующая. Свято соблюдающая шаббат и традицию. В общем, Машка приняла гиюр и стала религиозной. Мне, человеку со стопроцентно еврейской кровью и помнящей Машу обычной русской девчонкой в брезентовой штормовке у туристского костра в лагере комсомольского актива, смириться с этим было нелегко. Во-первых, внешне она осталась почти той же белокурой, жизнерадостной и открытой, а родив четверых детей, умудрилась сохранить стройность. Но после первого дня нашего радостного щебетания и восклицаний: «А помнишь?» — стала проступать новая и неожиданная для меня Маша.

— Шляпу-то сними, что ты на улице всё время в шляпе? От солнца, что ли?

Машка странно посмотрела на меня:

— Нельзя.

— Почему? — искренне удивилась я.

— Еврейской женщине без головного убора на улице нельзя. Только у себя дома перед мужем.

— Ты что, серьёзно? — растерялась я.

— Вполне, — и перевела разговор на другое. — Слушай, сегодня концерт Окуджавы в Иерусалиме, так я закажу билеты?

Оставленная в Машкином доме одна, я допустила серьёзную оплошность. Пожарила на сковородке колбасу и накормила ею четырёхлетнюю Ривку и пятилетнего Давида, младших детей. Вдобавок после колбасы я скормила им по йогурту и осталась очень довольна собой, решив, что все обязанности подменной мамы выполнила на отлично.

Маша была в ужасе. Во-первых, сковородка оказалась «молочной», и теперь её надо было специальным образом «кошеровать» или просто выбрасывать. Во-вторых, и это было самым страшным, дети не имели права есть мясное с молочным, но по своему малолетству не сумели мне это объяснить. Маша весь вечер охала и была в неподдельном отчаянии, и я поняла, что чего-то в этой жизни не догоняю.

Завтра наступил шаббат, и я не без интереса поучаствовала в зажигании свечей, но в субботу мне надо было позвонить одному знакомому ещё по Ленинграду редактору и договориться о встрече: дни, оставшиеся до отъезда, стремительно улетали.

— Нельзя, — коротко сказала Маша. — Шаббат.

— Слушай, — вскипела я. — В конце концов, я уважаю твоего Бога, но дай мне позвонить по телефону!

В понедельник я с шестилетней дочкой, Маша с младшими детьми и её беременная двойней подруга втиснулись в Машкин тесноватый джип и поехали на Мёртвое море. Пыльная дорога петляла, поражая пейзажами, мелькающими за окном. Вот молодая девушка-израильтянка редкой красоты с автоматом у бедра стоит у пропускного пункта перед арабским поселением, вот бедуин с задумчивым видом, неспешно покачиваясь, едет на верблюде…

Наши дети подружились и общались по-русски. Но вот Ривка с Давидом затянули песню на иврите. Моя дочь долго вслушивалась в непонятные слова, а потом запела по-немецки… На каком ещё языке, кроме русского, могла она петь, привезённая в трёхлетнем возрасте в Германию?

Как причудливо и необратимо повернула нас жизнь, если белокурые Машины дети поют на иврите, а моё классически семитское дитя — на немецком, и что будет с нами всеми по прошествии ещё нескольких десятков лет? Как ответить мне на эти терзающие меня вопросы?

И успокоиться… И успокоить других.

2000

«Привычка свыше нам дана — замена счастию она…» Ох, прав, конечно, прав был, как всегда, великий поэт, большой знаток человеческих душ.

Привычка проводить зиму в городской благоустроенной квартире, недалеко от центра, а значит, театров, музеев, больших магазинов, в квартире с высокими лепными потолками старого фонда, чтоб свободно дышалось, а летом обязательно выезжать на дачу — осталась с Питера. А самые стойкие стереотипы — это привычки детства.

И как только волею судеб мы оказались в Берлине, я после отнюдь непростых поисков нашла квартиру в старом фонде с просторными комнатами и высокими потолками и купила небольшую дачку в окрестностях Потсдама.

И жизнь сразу приобрела привычный покой, порядок и гармонию.

Наше садоводство «Потсдамер Шметтерлинг» расположено в 12 километрах от знаменитых королевских дворцов Сан-Суси и шикарных старинных парков. Я думаю, цари выбирали для своих летних замков вовсе не случайные места и знали, где закладывать летние резиденции. Рядом с «Бабочкино» (от немецкого «Шметтерлинг» — бабочка) так любовно на русский манер окрестили мы наше садоводство, живописный канал с яхтами, чистейшее лесное озеро, где все купаются в летний зной, лес, полный грибов и ягод, и маленькая деревушка с милейшим рыбным рестораном со своей коптильней. А если добавить к этому известный гольф-клуб, куда по выходным съезжается почтенная немецкая публика на дорогих машинах, и невообразимой красоты конюшни (когда строили, я думала — возводят дворец или шикарную гостиницу), где племенные жеребцы стоят, как десять «мерседесов», то становится понятно, что в садоводстве и его окрестностях есть чем заняться и на что посмотреть.