А сейчас я скажу главное, полюбите себя, пожалуйста! Не мужа, не сына, не дочку, не маму, не свекровь… Полюбите, пожалуйста, себя! И в свои сорок пять, пятьдесят четыре, шестьдесят три (не будем смотреться в зеркало — оно врёт!) мы по-прежнему достойны поклонения, нежности и восхищения, как это было в юности.

И нам по-прежнему хочется любви.

Меня опять позвали на телепередачу, как заслуженного автолюбителя, автолюбителя со стажем, человека, проехавшего сотни тысяч километров за рулём. Если я скажу, что раз пять ездила из Берлина в Питер на машине, одна за рулём, имея под боком мужа, у которого отродясь не водилось шофёрских прав, и несовершеннолетнюю дочь, то совершенно справедливо могу приписать все дорожные подвиги исключительно самой себе.

— Ты и машина?! — патетически восклицал один мой знакомый. — Прости, но это же самоубийство!

Мужчины никогда не верят в водительские таланты женщин.

Увы, так же повёл себя и мой семнадцатилетний сын, когда я в Германии села за руль.

— Кто-то из семьи должен остаться в живых, — сформулировал он своё кредо. И ни за что не садился в машину. Доходило до смешного — муж, дочка и я ехали в гости на другой конец города на машине, а мой сынуля под проливным дождём с тремя пересадками трясся общественным транспортом. Сдался он года через три, когда знакомый автогонщик, проехав со мной полторы тысячи километров до Лазурного берега, сказал ему:

— А что, твоя мать вполне прилично водит машину…

Единственная специальность, которую я освоила в Германии — это профессия водителя. Поэтому смело сказала с телевизионного экрана своим подругам, проживающим сейчас на разных концах земного шара:

— Женщина и автомобиль — это прекрасно!

Но так было не всегда. Водить машину меня, можно сказать, заставила жизнь. В России я водить не умела, но года за два до отъезда пошла на курсы. Теорию я сдала легко, (сказались навыки сдачи экзаменов в университете), а вот с практикой вышла загвоздка. Когда я с инструктором села в машину и нажала на газ, то у меня было чёткое ощущение, что все придорожные столбы и деревья едут прямо на меня. Я сделала просто — отпустила руль и закрыла лицо руками, чтоб было не так страшно. Мой первый инструктор справедливо решил, что случай безнадёжен. Но во мне ожило фамильное упрямство и благодаря молодости и женским чарам я всё-таки сумела уговорить его коллегу попробовать ещё. Инструктор мужественно, с риском для собственной жизни в буквальном смысле этого слова, учил меня несколько месяцев. Однако экзамен по вождению я не сдала, проехав на красный свет. Ну что делать, если была так сосредоточена на переключении скоростей коробки передач, что не заметила светофора!

Потом я упорно тренировалась, но когда пришло время вновь сдавать на права, то по стечению обстоятельств я оказалась сильно «на сносях» и до родов оставалось не больше месяца. Моя родня была в ужасе, но я заявила, что во чтобы то ни стало должна получить права. Желание беременной — закон, и на свет божий были извлечены все телефоны людей, могущих пособить в столь важном житейском вопросе. Подозреваю, что моему экзаменатору позвонили откуда-то «с большого верха», поэтому он больше всего боялся, что «с дамочкой по блату» что-нибудь случится.

Минут двадцать он отодвигал сиденье от руля, чтобы вместить моё пузо.

Я положила руки на руль и включила зажигание.

— Вы тронуться можете? — опасливо произнёс он.

— Могу, — гордо ответила я и проехала метров тридцать по прямой.

— А остановиться? — выдохнул экзаменатор, мечтая, чтобы всё это благополучно закончилось. Я нажала на тормоз.

— Получайте права, — бросил он с облегчением и опрометью выскочил из машины.

Вот с такими водительскими правами я и приехала в Германию. Но именно здесь со мной произошла чудесная метаморфоза. Мой муж, привыкший передвигаться в той прежней жизни исключительно на машине с личным шофёром, через несколько месяцев нашего пребывания принёс мне ключи от старенького авто и строго приказал:

— Води!

Как я ездила первое время! Только Бог и мастерство водителей справа, слева, спереди и сзади спасали меня от неминуемой аварии.

Я наклеила на заднее стекло все мыслимые предупредительные таблички — «Начинающий» и «Ребёнок в машине». По-моему, окружающие меня водители просто старались объезжать мою машину за километр, и я их хорошо понимаю. Но я упорно ездила и старалась брать с собой своих соседей по общежитию, опытных водил, людей с крепкими нервами. Вот это и были настоящие уроки вождения! И через месяц-другой я поняла, что шофёры едущих рядом машин уже реже сигналят мне и уже не делают столь часто знаменитый немецкий жест, махая растопыренной ладонью пред вытаращенными глазами, и моя машина не глохнет на перекрёстке, когда прямо на неё едет грохочущий трамвай, а я неправильно переключила скорости… И что я уже не так отчаянно трушу, выезжая на автобан и могу тормозить в зависимости от дорожной ситуации не так, чтобы все влетели носом в лобовое стекло, а плавно и заранее. Не боги горшки обжигают!

Поэтому через год, когда пришло время подтверждать мои русские права и держать экзамен перед немецкими инструкторами — я сдала с первого раза. И с этими, уже честно заслуженными, правами изъездила не только всю Германию, но и Европу.

Поэтому всем сомневающимся приятельницам говорю, машина — это другое качество жизни. Машина — это свобода.

И женщина за рулём — это так здорово!

— Ну и как у вас с языком? — участливо спрашивает работница семью молодых переселенцев.

— Прекрасно, — отвечает высокий красивый парень. — С нашим языком только марки к конвертам приклеивать.

Эта реплика вспоминается мне каждый раз, когда жизнь выталкивает из уютного русскоязычья, в котором я (о, спасибо профессии) могу выразить себя на все сто и найти оттенки слов и интонаций, в чужой, труднодоступный мир языка немецкого. Каждый раз, когда, путаясь в глагольных формах, пытаюсь объясниться с немецким издателем — «я, мол, писательница» — и ощущаю, как выгляжу в его глазах, то прихожу в отчаяние. Знаю, жизнь преподносит мне урок за моё спесивое высокомерие и самодовольство в прошлом.

Сидя в редакции престижного литературного журнала в Петербурге, я, помнится, презрительно кривила губу, когда какой-нибудь автор из глубинки окал или неправильно ставил ударение в слове. И вот сейчас не то что ударение — предложение на немецком частенько не могу выстроить правильно.

Два года назад я попала на интеграционный семинар журналистов и писателей в Бад-Зонберхайме. «Еврейские писатели, пишущие по-русски, живущие в Германии», — заметил кто-то из наших острословов.

Так вот, одно наблюдение поразило: русские журналисты бойко стрекотали по-немецки и понимали всё в речах заезжих ораторов, хотя те говорили на сложном литературном языке, а вот писатели ходили гордо, гоголем, но общаться могли только между собой, потому как по-немецки знали лишь, как их зовут…

— Чему ты удивляешься, — объяснил знакомый психолог-лингвист, — для писателя слово — это что-то интимное, основа его мироздания, оно в нём глубоко-глубоко. А для журналиста просто рабочий инструмент. Журналистике грамотного человека выучить можно, а вот настоящими писателями рождаются.

Услышанное польстило самолюбию, но не сняло проблемы. Язык надо было учить. Нельзя быть глухой и немой в стране проживания.

— Мама, прошу, только не открывай рот, я всё переведу сам, — говорит мой сын, идя со мной в немецкое учреждение.

Что там говорить, ситуация «дети-родители» в эмиграции напоминает забавный перевёртыш. И теперь мы, вчерашние властелины, просительно заглядываем в глаза своих чад старшеклассников: а не сможешь ли ты, золотко моё, выкроить две минутки драгоценного времени и написать письмо в гезельшафт, амт, сходить на термин к врачу-специалисту…