Но, несмотря на очевидную всем большую любовь и трогательные нежности, оказываемые друг другу, если Зяма с чёрненькой подходил к миске с едой, то бесцеремонно отталкивал подругу, жадно чавкая, ел, и только насытившись, позволял подойти к миске ей.

— Вот все вы, мужчины, такие, — ехидно сказала я.

Муж обиделся.

А через пять дней чёрненькую забрали, и Зяма, проведший пять бурных ночей и дней, как настоящий боец — к гордости моего мужа (о, великая мужская солидарность!) свалился и проспал, как любила выражаться моя бабушка, «без задних ног» двое суток. А потом затосковал. Он понуро ходил по всей квартире, прижав уши и опустив хвост, и внимательно нюхал места их бывшей любви, ложился туда, потом стремительно вскакивал и вновь ложился. Вспрыгивал на подоконник и, застыв как египетская статуя, часами вглядывался в пронзительно голубое небо майского дня с такой мольбой и надеждой в глазах, как будто верил, что счастье обязательно вернётся, посетит его снова… Надо только очень этого хотеть.

Три месяца спустя чёрненькая кошечка родила четверых котят, об этом нам радостно сообщила по телефону её хозяйка. Мы поздравили кота со счастливым отцовством и моя дочь повязала Зяме на шею синий бант.

…А ещё через месяц Зямы не стало.

Мы уезжали в отпуск всей семьёй, пришла летняя пора каникул, а кота, предварительно договорившись, отвезли в квартиру к моей маме. И как назло, в наше отсутствие с мамой случился сильный сердечный приступ. И последнее, что она запомнила, теряя сознание, что Зяма подполз к ней и лёг рядом, прижавшись всем телом к больному месту… Через несколько часов она открыла глаза, сердце больше не болело, не билось под подбородком, приступ отступил, и она смогла дойти до телефона, позвонить соседке.

Мёртвый Зяма лежал на полу возле кровати в странной позе, свернувшись клубочком и отставив хвост, смотря открытыми пронзительно-жёлтыми глазами в вечность…

Права оказалась экстрасенша, умевшая заглядывать в будущее, — Зяма забрал весь негатив из дома и ушёл. А мама (о, благодарение Богу!) осталась жива.

И я теперь твёрдо верю, что коты — мистические животные.

2004

Моя парикмахерша Симочка, очаровательная молодая женщина с весёлыми ямочками на щеках, нравилась всем своим клиентам без исключения. Симочка ездила по домам с красным лаковым чемоданчиком, в котором лежали её принадлежности цирюльника, и стригла, причёсывала и укладывала поседевшие головы стариков и старушек. Да, я забыла сказать — Симочка работала во «Флеге», фирме по уходу за пожилыми.

Когда-то, ещё в той жизни, она закончила филологический факультет университета и даже работала ассистенткой на кафедре, но кому нужна русская филология в эмиграции? И Симочка, засучив рукава, стала работать на плодоносной ниве парикмахерского обслуживания.

Старички Симочку любили. Во-первых, она была симпатична, приветлива, всегда улыбалась и охотно выслушивала длинные рассказы своих пациентов о былых заслугах и подвигах, что и было, честно сказать, самым главным секретом её профессионального успеха.

А успех, конечно, был, и какой!

Мой муж, а я уверена — и все остальные пациенты, всегда с нетерпением ждал её прихода. Узнав, что «сегодня придёт Симочка тебя стричь», он тщательно брился, надевал свежую рубашку и носки и ежеминутно с утра выглядывал в окно, вызывая мою всамделишнюю ревность.

Впрочем, я тоже с удовольствием c ней общалась и особенно любила послушать очередную историю из жизни пациентов. Симочка была прирождённым рассказчиком, обладала снайперски-точным взглядом на детали и замечательным чувством юмора и, наверное, при других, более благоприятных, обстоятельствах могла бы стать неплохим литератором, но… Жизнь распорядилась так, что с утра до вечера ей приходилось зарабатывать на жизнь, щёлкая парикмахерскими ножницами. Однако Симочка не грустила и, всякий раз приходя ко мне, приносила доброе настроение и очередной сюжет.

— Я тебе сейчас одну историю расскажу, ну просто для твоей книжки… Хотя здесь её публиковать нельзя, чтоб не навредить. Даже не вздумай! Сама знаешь, главная заповедь пишущего — «Не навреди», как клятва Гиппократа. Это, так сказать, рассказ для внутреннего пользования…

Итак, одним из Симочкиных постоянных клиентов был пожилой московский режиссёр Яков Борисович Н-ский. В былые годы он ставил прославленные оперетты в московских театрах и был накоротке со всем творческим бомондом. Но сегодня, после известных всем социальных коллизий, а главное, скоропостижной смерти любимой жены — проживал в Берлине в скромной социальной квартире на пособии. Единственной отрадой старого оперного режиссёра были походы в филармонию, где Яков Борисович был завсегдатаем. В день концерта старик надевал шикарный фрак, оставшийся с благословенных московских времён, лаковые штиблеты и повязывал на шею обязательную чёрную бабочку. Несколько раз на особо интересные концерты он брал с собой Симочку, и она с удовольствием принимала приглашения обаятельного старика.

Единственное «но» — на покупку билетов требовались деньги, социального пособия, естественно, не хватало. 75-летнему Якову Борисовичу по гуманным немецким законам полагался уход — два раза в неделю его посещала социальная работница помыть, приготовить, а раз в два месяца — парикмахер. Раз в год из ведомства приходила специальная комиссия по назначению количества часов по уходу. Начальница фирмы по уходу, разбитная, бывалая одесситка, пообещала режиссёру в случае увеличения количества часов (а значит, соответственно, и денег, перечисляемых на счёт фирмы) оплачивать билеты в филармонию. И Яков Борисович с присущей ему энергией отнёсся к ответственному делу творчески.

— Всё по Станиславскому, — объявил он Симочке. — Пользуемся методом и режиссируем жизнь в предлагаемых обстоятельствах.

И мизансцена после детального продумывания была выстроена просто гениально.

В день прихода комиссии из тёмного коридора выполз, подслеповато щурясь и опираясь на палку, трясущийся неопрятный старик с незастёгнутой ширинкой. Его бледные щёки покрывала недельная щетина, седые волосы дыбились колтунами над головой. Шамкая беззубым ртом, вставные челюсти были предусмотрительно вынуты и спрятаны, старик пробормотал приветствие и слабым жестом пригласил гостей в комнату.

В центре гостиной на ковре лежали описанные памперсы.

Комиссия остановилась в понятном замешательстве, боясь двинуться дальше и не зная, куда ступить. Старик, поняв чувства присутствующих, попытался памперсы с ковра убрать, но подскользнулся и едва не упал, в последний момент его ловко подхватила верная парикмахерша, присланная от фирмы. Комиссия ахнула, поблагодарила

Симочку за предотвращение травмы, выразила сожаление ухудшимся состоянием здоровья пациента и назначила большое количество часов. Что и требовалось…

Как только закрылась дверь, Яков Борисович выпрямился, застегнулся и, аккуратно вставив челюсть, отправился в ванную, где тщательно помылся, сбрил щетину, попрыскался модным одеколоном и аккуратно расчесал волосы. Затем, нацепив изящный фрак и чёрную бабочку, отправился в филармонию под руку с Симочкой на вечерний концерт.

— «Оскара» не хватает, — щебетала нарядная Симочка, поддерживая старика. — Яков Борисович, сегодня вы заслужили «Оскара»!

В одной из телевизионных программ представитель оппозиции, не скрывая своего пренебрежения и неприязни, назвал всех «русских» евреев «гомо-советикус». И столько сарказма и, не побоюсь этого слова, брезгливости было в его голосе, как будто речь шла о каком-то зловредном виде насекомых, ужасно досаждающем и не дающем спокойно жить мирным гражданам еврейского сообщества.

Раскол еврейских общин на «немецких», а на самом деле приехавших в 50-е годы в основном из Польши, Румынии и других стран восточного блока, и мощного потока «русских», начавшегося в начале перестройки, отнюдь не нов.