Я смотрела на разворачивающийся на моих глазах роман их памяти и немного завидовала.

Век женского цветения так недолог…

И только влюблённая и страстная мужская память оставляет нас красивыми и молодыми.

Многое бы отдала, чтобы вот так на крыльях чьей-то памяти перенестись в свою трепетную юность так, будто всё случилось вчера.

И кто-то через сорок лет рассказал, как пахли мои духи…

Наши старики приехали сюда, привезя свои тощие чемоданы, воспоминания и букет болезней.

— Вэй из мир! Кто бы мне, старому еврею, пять лет назад сказал: «Зяма, ты едешь жить в Германию»… В лицо бы плюнул…

— А куда бы ты со своей русской невесткой поехал? В Израиль?

— Вот-вот, только ради сына и тронулись. Как говорит Розочка: «Разве она покормит его как следует?»

Наши старики… Погоревали, покручинились, привыкли. Взвалили на себя заботы и хозяйство. И пока наши мужья лежат на диванах, исполненные чувства собственного достоинства, старики стирают и варят, ходят за покупками и учат уроки с детьми.

— Гаренька, что ты там написал в тетрадке по-немецки? Я проверю. — Как это не знаю немецкий? Ну и что?

«Соня стирает, я выкручиваю…» — эта универсальная райкинская формула остаётся без изменений, на какой бы части суши мы сегодня не жили.

Наши старики приободрились, осмотрелись, решили наконец одеться по-человечески. И вообще, где встретишь наших людей в воскресный день? На блошином рынке. Здесь они встречаются, раскланиваются, обмениваются впечатлениями о жизни.

— Фира себе пальто купила за две марки, так ещё хуже, чем твоё!

— Циля, что это такое жёлтое ты на себя надеваешь? Это на твой-то бюст?

— Белла Ароновна, где вы это платье брали? Где? В «Херти»[2]? А я думала, в «Каритасе»[3].

Клара Борисовна в первый раз составляет для социала список на зимнюю одежду. Она открывает русско-немецкий словарь и старательно переписывает в него все предметы женского туалета. Список получается длинный, на три страницы.

— Клара Борисовна, вы что же, совсем голая приехали? — насмешливо спрашивает сосед.

— Ой, да вы что… Мы ж бежали сюда, как от немцев.

Приоделись, поехали по Европам с русским гидом. Зря разве столько лет просидели за железным занавесом?

Встречаются две наши старушки на дворе:

— Ну, как тебе Париж?

— А как тебе Лондон?

Да кто о таком мечтал? К старикам Рабиновичам приехал из Израиля погостить брат Лёва. Рабиновичи решили не ударить лицом в грязь, показать брату мир и записались на однодневную экскурсию в Амстердам. Амстердам был великолепен, речь экскурсовода лилась легко и изящно, здания и музеи впечатляли, однако в «розовом» квартале случилось ЧП. Рабинович-младший, шестидесятилетний Рува, засмотревшись на мулатку, вперся в зеркальную витрину лбом. Но, к счастью, витрину не разбил, а отделался причитаниями жены, Миры Львовны, и огромной синей шишкой на лбу. Рабинович-старший выкинул коленце похлестче. Воспользовавшись всеобщей неразберихой, свернул в какой-то проулок и исчез за тихо скрипнувшей дверью.

Брата Лёву разыскивала вся группа во главе с экскурсоводом. За две минуты до отхода автобуса, когда рыдающая в голос Мира Львовна засовывала под язык третью таблетку валидола, а Рабинович-младший сидел с холодным компрессом на лбу, наш герой таки возник на горизонте. Семидесятилетний Рабинович появился слегка помятым, сильно покачиваясь, но с огнём в глазах.

— Только ничего не рассказывайте моей Циленьке, — шепнул он, отважно подмигивая жене брата.

Наши старики приоделись, съездили, посмотрели, решили заняться своим здоровьем. Дедушка Изя сел на лечебную диету. Голодал, голодал, открыл утром форточку, чтобы сделать оздоровительную гимнастику, и упал в голодный обморок. Как говорят бабушка Бася и её дочка Лиза: «До какого же состояния нужно дойти, чтобы в сытой Германии упасть в голодный обморок?»

Старики усердно учат немецкий. В синагоге создали группу «От шестидесяти и дальше…» И когда бабушка Софа на занятии в очередной раз пишет в своей тетрадке с ошибками спряжение глагола «sein», дедушка Боря хлопает её учебником по голове и радостно кричит:

— Девочки, поздравляю вас с началом маразма.

Кто у нас в эмиграции ходит на все собрания, заседания, встречи и литературные вечера? Кто, вообще, самая активная часть населения? Кому больше всех надо? Конечно, наши старики. Чему, спрашивается, удивляться? Если послушать, то в эмиграцию приехали сплошь доктора наук и главные инженеры. Только в наших домах количество профессоров на каждый подъезд, как в сталинских ссыльных деревнях. Просто так там никто не работал. И пусть про Абрама Семёновича Марк Соломонович говорит, что тот никаким главным инженером не был, а работал скромным конструктором в зашарпанном КБ. Это ничего не меняет. К нему ходили советоваться люди! И он бы стал главным, если бы не пятый пункт. И Исаак Абрамович защитил бы диссертацию, если бы эти антисемиты не зарезали ему докторскую.

Э-эх, что сейчас говорить… Было всё, было. Ушло, истаяло, растворилось, пропало, мелькнуло тенями прошлого на потолке в ночи бессонницы. И зачем старому еврею в Германию? Кто бы раньше сказал, а кто бы поверил… А сейчас что — куда дети, туда и внуки, куда внуки — туда и мы.

— Соня стирает, я выкручиваю.

На Хануку в синагоге оркестр заиграл фрейлахс, и пока наша молодёжь жалась у стеночек, старики, образовав живую цепь, стали танцевать. Они лихо неслись по залу, отбивая каблуками дробь и веселясь от души. Я тоже, положив кому-то руки на плечи, прошла круг, другой и, почувствовав, что не выдерживаю темпа, запыхалась, отошла в сторону отдышаться.

А наши старики как ни в чём не бывало неслись в танце своей юности, молодея на глазах. И глядя на их родные повеселевшие лица, я подумала: да, сильна ещё старая гвардия. То железное поколение, которое вынесло на своих плечах всё: войну, и разруху, и Сталина, и Брежнева, и перестройку, и эмиграцию. Они поддерживают нас, так часто падающих духом, они бегают по дешёвым рынкам и «Альди», экономя наш «социал», они водят наших детей в детсад и в школу, пока мы учимся на арбайтсамтовских курсах, они… Да что мы здесь без них.

«Соня стирает, я выкручиваю…» Дорогие мои старики, будьте здоровы, счастливы и живите долго. Потому что пока вы живы, мы можем позволить себе оставаться детьми.

1997

Шум, гам, скандал — что такое? Предвыборное собрание в синагоге. С кличем «Русские идут» пришло в волнение местное еврейство. Вспенились, забурлили, заклокотали, заговорили на два языка общины. Где два еврея — там три мнения. Евреи — нация вождей.

«Русские рвутся к власти, хотят участвовать в правлении синагог».

— Соломон, что это такое? Они же по-немецки едва-едва. На молитву не ходят.

— А кто сказал, что с еврейским Богом надо говорить по-немецки? Ваш раввин?

— А почему, собственно, «русские»? Циля, как тебе это нравится? Там в отделе кадров мы евреи, а здесь в синагоге — мы русские…

— А мне вообще здесь ничего не нравится.

— Да дайте же сказать Рабиновичу!

— Я за справедливость и демократические методы правления. Здание старой синагоги продали? Продали. А где моя доля?

Шум, гам, спор, разноголосье.

— Сёма, он «из наших»? Нет? Тогда я за него не голосую. Принципиально. Чьи интересы он выражает?

— Товарищи дорогие… Что спорить, мы в храме, здесь все евреи, все друг другу братья…

— Правда, один брат живёт в особняке, ездит на «мерседесе» и имеет свою фабрику, а другой — в комнате общежития, имеет свой «социал» и карточку на проезд после девяти часов утра. А причина в том, что один приехал на двадцать лет раньше другого. Главное — всё сделать вовремя. А тут не успели приехать, как в стране кончились деньги!