Летнее утро в Виннице по Маринкиной версии выглядело так. Свёкор со свекровью поднимались, умывались и обильно завтракали.

Холодильник ломился от еды, в многометровых оборудованных, как «бункер Гитлера», по едкому Маринкиному замечанию, погребах стройными рядами покрывались нежным слоем пыли необхватные бочонки, пузатые бутылки и разнокалиберные банки со всеми видами солений, перчений и варений.

— Что мы будем завтракать, Поля? — шумно дыша, обращался стодвадцатикилограммовый свёкор Зяма к своей стокилограммовой жене. — Завтракать нечем…

На скатерти-самобранке в одно мгновенье возникали яства, описывать которые я не возьмусь. У меня, увы, не так утончённо развиты вкусовые ощущения, а при пересказе подобной трапезы нужен совершенный, законченный гурман.

В общем, в саду завтракали, неспешно пили чай и отправлялись на рынок. Здесь следует заметить, что рынок вообще-то питерское слово, в Виннице обычно говорили — базар. Так вот с базара в огромных авоськах приносили кровавые трескающиеся от спелости помидоры, невиданных размеров лакированные «синенькие», три вида брынзы, творог и сметану, охапки зелени, парную телятину, черешню и обязательных куриц.

Куриц щипали в туалете. По всему дому медленно кружились перья, пух плыл, как снег в замедленной киносъёмке, а гарь и чад жарки щипали глаза. Проходило три-четыре часа.

— Что мы будем обедать, Поля? — говорил Зяма. — Обедать нечем…

Через час после обеда, отдуваясь, вновь неспешно пили чай с пирогами… Мыли посуду. Солнце медленно катилось к краю неба.

— Что мы будем ужинать, Поля? Ужинать нечем.

Естественно, Маринка, образованная и эмансипированная ленинградская женщина, в эту жизнь не вписалась. На Маринку махнули рукой.

— Мне такой режим жизни не выдержать, — твёрдо сказала она свекрови. — Только если вы хотите внука сиротой сделать, тогда пожалуйста…

И та отступила, чувствуя крепость Маринкиного характера.

Сложнее было с Виталиком. Как только Маринка отлучалась или, не дай Бог, уезжала по крайне неотложным делам — ребёнка кормили каждые полчаса. Для раскрывания клюва бедного детёныша, единственной и ненаглядной кровиночки, изобретались самые изощрённые методы. Что там хрестоматийное — ложечку за папу, ложечку за маму, и за моё, бабушкино, здоровье…

Маринка как-то описала следующую сцену, которую застала случайно, во внеурочное время вернувшись домой. Свекровь стоит на коленях перед пунцовым от крика, уворачивающимся от занесённой ложки Виталиком, в то время как свёкор, стоя на стуле, качает люстру. Ребёнок замирает на мгновение от волшебного звона хрусталинок, отвлекается на секунду и… Победа! Бабушке удаётся впихнуть в него ещё одну ложку каши. Через несколько минут от перекорма ребёнка рвёт. Здоровый организм всё-таки защищается.

— Ну, вырвало ребёночка, ничего… Через полчаса опять можно покормить, — спокойно говорит свекровь и выразительно смотрит на Маринку.

Если в любое время суток в дом заходит гость, неважно, сосед ли, родственник, или просто малознакомый человек, его первым делом не спрашивают — как дела, как ваше здоровье? Ему говорят: «Садись, покушай». И он кушает и в сытом экстазе закатывает глаза…

Сама Маринка готовить не умела.

— Я женщина не для кухни, а для гостиной, — иронично парировала она горестные восклицания мужа.

К слову, с мужем Маринке повезло. Сын винницких родителей, он не унаследовал их всепоглощающей обеденной страсти. Алик обладал чувством юмора и прогрессивным для советского мужчины мировоззрением.

— Лучше культ еды, чем культ личности, — обычно говорил он, стоя в кухонном фартуке у плиты и помешивая что-то в кастрюле. Маринкин муж умел прекрасно готовить. В их ленинградском доме приготовлением пищи занимался только он.

— Ты, Мариш, лучше чем-нибудь интеллектуальным займись. Твой обед — это просто перевод продуктов.

И всё это без злобы, с завидным добродушием.

В общем, как говорит одна моя знакомая, — где такого мужа найти?

Но и у Маринки были свои большие достоинства. Например, она была блистательным рассказчиком и умело тонко подмечать характерные детали окружающей её жизни.

Вот одна из её историй про Винницу.

Лето. Свекровь стоит на своей бессменной вахте у плиты и варит, жарит и тушит. Свёкор возвращается с работы с зарплатой. Вот уже тридцать лет он работает на швейной фабрике, где чинит швейные машинки.

— Зяма, сколько ты принёс? — строго спрашивает Полина.

— Восемьдесят.

— А почему не девяносто?

В следующем месяце Зяма приносит девяносто.

— А почему не сто? — удивляется свекровь.

Или возвращается свекровь из магазина с большой сеткой апельсинов.

— Хорошо, — говорит она домашним, — если эти апельсины из Марокко. А то на прошлой неделе купила я пять кило грузинских. Так то — такая кислятина, такая кислятина… Отдала брату. Слава Богу, у него сахарный диабет…

Мы от души смеялись, когда Маринка описывала следующую сцену.

Свекровь долго ругает за провинность своего младшего сына Борю, редкого шалопая:

— Ах ты, бездельник, негодяй, тунеядец, скотина!..

— Да, — отвечает тот. — И кто это ценит?

В общем, по осени к Маринкиному возвращению в Питер мы обычно собирались за обильно накрытым винницкими разносолами столом, вкусно ели, провозглашали тосты за здравие стариков и за искусные руки Полины и хохотали над Маринкиными историями.

А потом свекрови не стало. Она умерла в одночасье, стоя у плиты, помешивая ложкой очередное своё яство… Схватилась за сердце, осела мягко на пол, а когда приехала неторопливая винницкая скорая, помочь уже ничем было нельзя.

Маринка вернулась с похорон почерневшая.

— Знаешь, а дом без неё совсем опустел. И Виталика никто теперь так не накормит и к столу не позовёт… — Маринка подняла на меня посерьёзневшие глаза. — Я всё думаю, что же заставляло её всё время готовить, стоять на своей кухонной вахте и раскрывать наши непокорные рты, клювы её детёнышей. Может, это впитанная генами еврейская необходимость выжить? Выжить физически, во что бы то не стало, как род?.. А я готовить не умею. Бабушка не обучила маму, а мама меня. Поэтому, когда мой сын ещё там, в Ленинграде, на вопрос воспитательницы в детском саду: «Какое блюдо вы, дети, больше всего любите?», ответил: «Грибенкес». А дети хором: «Такого нет!» В их словах была частичная правда. Все её рецепты ушли в небытие. Когда бабушки не стало, в нашем доме не стало и грибенкес.

Если есть жестокая необходимость, я открываю книгу «О вкусной и здоровой пище» с красивыми картинками и мучительно пытаюсь из неё что-то изобразить. Здесь, в Германии, к ней по иронии судьбы добавилась брошюрка «Еврейская кухня». Но это ничего не меняет. Готовить я так и не научилась. В общем, как говорила Маринка, женщина не для кухни, а для гостиной.

А жаль…

Нет, всё-таки мужская память имеет свои принципиальные отличия, она совершенно другая, чем у нас — женщин. И поэтому об одном и том же событии прошлого мы рассказываем совсем разные истории.

Впервые я задумалась об этом, когда мой муж, благодаря глобальной паутине, обнаружил на одном из социальных сайтов свою бывшую однокурсницу и первую любовь Линочку Сандлер. Линочка тридцать лет назад эмигрировала в Канаду, а в настоящее время преподавала в университете и благополучно проживала в собственном доме рядом с детьми и внуками. Вполне успешная и сложившаяся судьба…

После эмоциональной и бурной переписки и обмена новостями — а их, поверьте, немало накопилось за три десятка лет, когда они потеряли друг друга из виду, после всех этих радостных выяснений, кто с кем и у кого что и как — Линочка прислала другу юности свою фотографию.

На фоне голубого бассейна на террасе, увитой алыми розами, сидела упитанная, круглолицая матрона в окружении внуков.

С моим мужем случился шок.

— И это Линочка?!.. — бегал он по квартире весь вечер в страшном волнении, вновь и вновь вглядываясь в фотографию. — Но этого не может быть!