— Ты знаешь, — Морковка повернула ко мне задумчивое лицо, — я поняла, почему у нас все макароны вылезли. Их надо было в кипяток бросать. Я вспомнила, как мама де лает.

— Нехорошо получилось. Мы с тобой сытые, а они голодные. Перед Кол Колычем стыдно, и Егоров задразнит.

— У Егорова глаза красивые, — неожиданно сказала Морковка.

— Красивые, — согласилась я.

— И плечи…

— И плечи.

— Дурак он, твой Егоров! — разозлилась Морковка. — И уши торчат.

— И уши торчат, — вновь подтвердила я.

В лагере нас уже хватились. Кол Колыч молчал, но смотрел не сердито, а, пожалуй, благодарно — за то, что мы пришли и не заставили всех волноваться.

Егоров принёс нам по миске супа.

— Ешьте, — сказал он. — Нам Гаврюшкина с Кол Колычем сварили, когда вы ушли.

Морковка отложила ложку.

— Спасибо, — сказала она. — Мы сыты.

Над лагерем стояла белая ночь. С большой поляны доносилась музыка и смех. Там был большой костёр и танцы.

Мы с Морковкой лежали в палатке. Нам было грустно.

— А Егоров с Ленкой Гаврюшкиной ушёл, — сказала я.

Морковка долго крутилась с бока на бок, била комаров, бормотала что-то себе под нос, а потом вылезла из спального мешка и куда-то ушла. Наверное, на большую поляну, убедиться, что Егоров танцует с Ленкой Гаврюшкиной и смотрит на неё своими красивыми глазами. А может, Морковке просто захотелось пореветь в одиночестве.

Мне тоже не спалось. Над ухом тоненько пищал комар. Спальник пах костром и хвоей. Я начала считать размеренные, как ход будильника, унылые «ку-ку», но потом перестала. Зачем?

Впереди такая длинная жизнь…

1982

Моя любимая тётушка Полина вечно что-то напевала и при этом ловко орудовала тряпкой, убирала, чистила, вылизывала свою и без того сверкающую квартиру. А в кухне между тем что-то уютно урчало на плите, аппетитно чавкало на сковородке, и по всем комнатам плыл дразнящий, ванильно-сладкий аромат пирога с корицей и яблоками. Ох, уж по части готовки она была мастерица! Рядом с Полиной — хозяйкой дома — я чувствовала себя полным ничтожеством.

В молодости Полина была очень хорошенькой, училась в музыкальном училище и недурно пела. Ей пророчили большое будущее, конкурсы в беломраморных залах, консерваторию… Но жизнь распорядилась иначе, и Полина осталась преподавать уроки пения и фортепьяно в обычной средней школе.

— Главное, петь весело! — говорила тётушка своим ученикам и азартно ударяла по клавишам. Взъерошенные пятиклассники переставали тузить друг друга кулаками и плеваться жёваными, обильно смоченными слюной комочками бумаги из трубочки. Набрав в лёгкие воздух, они начинали петь. Петь на Полининых уроках и в самом деле было весело.

Впрочем, я отвлеклась. И хочу рассказать совсем о другом. В конце концов, от чего зависит счастье женщины?

От мужа.

Мужа Полина привезла из Жмеринки.

Как это произошло? Полине было 20, она возвращалась из Одессы и на обратном пути заехала к своей жмеринской бабушке. Приезд оказался роковым.

— Моя московская внученька, — не могла нахвалиться соседям бабушка Полины. — Умница, красавица, поёт, играет. Мишенька мой ничего для дочки не жалеет — деньги, наряды, квартиру кооперативную строит…

Жмеринские женихи сладко вздрагивали: эта девушка им не по карману… И вот ведь!

В тётушкиной интерпретации эта история звучит так:

Вовчик пригласил её покататься на лодке, завёз на необитаемый остров и… Дальше дело было в шляпе. Через девять месяцев после описанной выше лодочной прогулки родилась Юлька (моя троюродная? — вечно я путаюсь в родственных связях — сестра). А вероломный жених получил красавицу жену, кооперативную квартиру и московскую прописку.

Как вечно сонный, зевающий и почёсывающий свой круглый, заросший чёрными курчавыми волосами живот Вовчик мог затащить неприступную столичную красотку в кусты в какой-то там Жмеринке — остаётся для меня загадкой. Подозреваю, что для Полины тоже. Тем более что по истечении полутора десятка лет Вов чик, хорошо одетый и подстриженный в модном салоне на Арба те, так и остался жмеринским. Справедливости ради надо сказать, что первое время Полина прилагала титанические усилия, повышая культурный уровень мужа. Она неутомимо носила книги из библиотек, водила его на вернисажи и в филармонические залы. Не в коня корм! Книги Вовчик не читал, в картинных галереях зевал, а среди чинной публики филармонии выглядел, как пугало на гороховом поле — под музыку Вовчик засыпал намертво.

Почему же Полина не развелась? Это тоже было загадкой. В конце концов, Полина была ещё молода, привлекательна, деятельна и, кто знает, могла бы ещё устроить своё счастье даже с ребёнком на руках. Но…

— К мужу надо относиться так, как относишься к своему ребёнку, — говорила тётушка. — Бог мог послать другого — более способного и красивого, но мы любим своё дитя таким, каково оно есть. Так надо относиться и к мужу.

И она относилась.

Первые два-три года супружеской жизни Полина много плакала. Потом привыкла, взвалила Вовчикину сонливость и непробиваемую провинциальность себе на плечи и поволокла по жизни. И, надо отдать должное тётушкиной выносливости, очень даже неплохо поволокла.

Так, может быть, Вовчик был (как бы это помягче выразиться) сильным мужчиной, прекрасным любовником? Судя по всему, нет. Скорее наоборот. А в тётушке пенилась, била ключом энергия. В общем, Полина была достаточно темпераментна. Так в чём же дело? — спросит нас догадливый читатель. Мало ли подобных историй предлагает нам жизнь, давайте не будем стыдливо прятать глаза — в таких случаях заводят любовника. В девятнадцать лет Полина, студентка музыкального училища, была пылко влюблена в сына маминой приятельницы, аспиранта-физика. Феликс заканчивал университет, был худ, высок, мрачен и блестящ. Это неповторимое сочетание и свело с ума мою тётушку окончательно.

Молодые поехали на юг. Бог мой, какая свобода для развития любовного сюжета! Море, солнце, кипарисы (чуть не написала «баобабы», но вовремя спохватилась), хмельное вино, персики с нежной, покрытой белёсыми волосками кожей, открытые платья, ночные купания… Даже банально. Молодые были вместе с раннего утра до позднего вечера. Ходили обнявшись, целовались в сумраке аллеи, Феликс нежно гладил тётушкино запястье, шептал что-то в ушко и… Они расходились в разные комнаты домика, где снимали у хозяев квартиру. Так продолжалось весь месяц. И ни о чём таком — ни-ни! Даже намёка.

— Какой Феликс целомудренный, застенчивый, как он меня любит, — думала счастливая Полина, ворочаясь в жаркой постели. — Как он трогательно заботится обо мне, бережёт.

Отпуск у Феликса закончился, и они вернулись в Москву. И тут полную сладких грёз и ожиданий Полину ждало первое разочарование. Феликс, успешно защитив диссертацию, отбыл работать в Новосибирскую академию наук. А своей возлюбленной слал нежные многостраничные послания, однако предложения руки и сердца не делал и к себе особенно не звал. Тётушка загоревала…

— А что, у вас весь месяц так ничего и не было? — спросила сметливая подруга.

— Ничего, — грустно вздохнула тётя.

— У него другая или ты не привлекаешь его как женщина, — сказала подруга.

У Полины больно сжалось сердце.

А тут пришла весна с кипением черёмухи, тёплое лето — жизнь закрутила, понесла, запенилась… Двадцатилетняя тётушка поехала в Одессу, а на обратном пути заехала к своей жмеринской бабушке… Впрочем, дальнейшее нам известно.

— Как же всё это получилось? — опять спрашиваю я Полину.

— О, — машет она рукой, — на мне шкура горела… А время идёт.

И вот ещё один сентябрьский лист, плавно кружась, летит на землю, и ещё один… Бегут годы. И подрастает Юлька, крутится перед зеркалом, поправляет пышные банты на голове, меряет мамины туфли на каблуках… Из Новосибирска под Новый год приходят яркие поздравительные открытки.

— Кто это? — лениво спрашивает Вовчик. Он опять зевает.