Зар, чуть приподняв бровь, вставил:

— А вы не замечали, что некоторые музыкальные формы напоминают структуру доспеха? Например, фуга — это как латные пластины: каждая тема движется самостоятельно, но вместе они создают непробиваемую целостность.

И всё-то у них о сабельках да броне. Тьфу, пропащее поколение эстетов.

Гости улыбнулись, оценив неожиданную метафору. Тёма хихикнул и сдавил мою руку под столом.

Когда вечер подошёл к концу, Зар проводил нас обоих до дверей. На прощание он протянул мне небольшую коробочку.

— Это вам. Маленький сувенир из моей коллекции.

Внутри оказался миниатюрный клинок — не оружие, а скорее ювелирное изделие, с гравировкой в виде переплетающихся листьев.

— Он не острый, — улыбнулся Зар. — Но напоминает: красота может быть и без угрозы. Как этот дом. Как история. Как люди, если присмотреться.

Уже в такси, глядя на удаляющийся силуэт особняка, я поняла: этот вечер произвёл на меня странное впечатление. Я будто перенеслась в другую эпоху и познакомилась с людьми из прошлого столетия.

— Странный у тебя брат, — припечатала с уверенностью и устроила бурлящую мыслями голову у Тёмы на плече.

— Старомодный выпендрёжник. Любит пускать пыль в глаза.

Именно! «Как люди, если присмотреться», — вспомнились его последние слова, и в них засквозила какая-то потаённая суть.

Он дважды просил присмотреться. К нему?

Я зажгла свечи — семь тонких восковых столбиков, выстроенных полукругом на чёрной бархатной скатерти. Пламя дрогнуло, вытянулось вверх, будто прислушиваясь. В воздухе запахло ладаном и чем-то ещё — терпким, подземным.

Моя клиентка, Варвара Ильинична, устроилась напротив, и каждое её движение выдавало крайнее волнение. Она то нервно поправляла воротничок блузки с выцветшей вышивкой, то теребила массивный перстень на правой руке, то вдруг замирала, вцепившись в край стола, словно тот был единственным якорем в этой зыбкой реальности.

Ей было лет шестьдесят пять — не столько возраст, сколько прожитые тревоги состарили её лицо. Морщины вокруг глаз казались глубже обычного, а взгляд — беспокойный, бегающий — никак не мог остановиться на одном предмете. Седые волосы, собранные в небрежный пучок, то и дело выбивались, и она машинально заправляла их за ухо дрожащей рукой.

Я медленно провела рукой над огнём, стараясь уловить ритм пламени, настроиться на тихий шёпот потустороннего. Очень боялась испортить всё неуместным хихиканьем — такое в процессе работы накатывало всё чаще, а первопричина всех бед — Тёма — рассиживал в данный момент на кухне, ждал возможности содрать с меня балахон и...

О, давайте-ка вернёмся к работе, многоуважаемая Азиза!

— Ну что?.. Что вы видите? — голос почтенной леди срывался на шепот.

— Духи приходят… Не все сразу. Кто-то из ваших близких хочет говорить, — произнесла я, не поднимая глаз.

Варвара Ильинична резко подалась вперёд, едва не опрокинув кресло.

— Мама?! — её голос сорвался на хриплый шёпот. — Это мама? Скажите, что она простила меня!

Я нахмурилась. Пламя вдруг вспыхнуло ярче, словно обиженное на поспешность.

— Не торопитесь. Духи не любят суеты.

Она сглотнула, сжала кулаки, потом вдруг выпалила, не глядя на меня:

— Я всего лишь не отдала ей тот браслет перед похоронами. Он лежал в шкатулке — старинный, достался ещё от бабушки. Мама так его любила… Я думала: потом, позже верну. А теперь она мне снится каждую ночь. Смотрит и молчит. Я знаю, она злится. Я чувствую это, понимаете? Каждую ночь — один и тот же взгляд. Молчаливый. Тяжёлый.

Голос дрогнул, и она торопливо достала из кармана носовой платок, промокнула уголки глаз.

— Я даже не могу сходить на могилу и положить туда браслет. Его уже нет. Я… я отдала его племяннице. Сказала, что это её наследство, что мама так хотела. Но это неправда. Мама хотела, чтобы он остался у неё. А я… я просто не смогла пересилить себя. Он такой красивый, такой… родной.

Она замолчала, тяжело дыша. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь гулом пламени.

— Вы думаете, она не простит? — наконец прошептала она. — Вы видите что-нибудь? Спросите у неё, молю!

Я снова посмотрела на свечи. Огонь уже не просто горел — он танцевал, извивался, будто пытался что-то сказать. И в этом танце было что-то не то. Что-то тревожное.

Сконцентрируйся, наконец! — жёстко велела себе.

— Я вижу… — начала осторожно, — вижу, что она хочет, чтобы вы перестали мучить себя. Это не злоба. Это печаль. Она скорбит не о браслете. Она скорбит о том, что вы не смогли поделиться с ней своей болью.

Варвара Ильинична всхлипнула, прижала платок к губам.

— Но как я могу перестать? Каждый раз, закрывая глаза, я вижу её взгляд. Он преследует меня. Я не сплю нормально уже месяцы. Я даже к врачу ходила — таблетки, настойки, успокаивающие травы… Ничего не помогает. Только это. — Она обвела рукой стол, свечи, мой наряд. — Только надежда, что она скажет мне: «Всё в порядке».

Пламя загудело. Я почувствовала жар — не тот мягкий, обволакивающий, а резкий, злой. Огонь вытянулся в длинные языки, коснулся края скатерти. Чёрный бархат задымился.

Да чтоб тебя! Какого чёрта происходит?!

— Что это? — Варвара Ильинична вскочила, опрокинув стул.

— Спокойно. Это просто… энергия, — я потянулась к графину с водой, но пламя уже перекинулось на край стола.

— Огонь! Огонь! — она завизжала, метнулась к двери, запнулась за край ковра и едва не упала.

В этот момент в комнату ворвался Тёмка.

— Что тут…?! — он замер на пороге, потом бросился к окну, рванул шторы. Попытался с их помощью сбить пламя.

— Вода! Быстрее! — крикнула я, скидывая со стола книги и незажжённые свечи.

Тёмка метнулся на кухню, вернулся с кастрюлей. Мы заливали пламя, но оно будто жило своей жизнью — перескакивало с одного края на другой, шипело, извивалось.

— Вызывай пожарных! — крикнула я, чувствуя, как пот стекает по спине под чёрной шёлковой хламидой.

Он достал телефон, прокричал адрес, потом схватил одеяло с тахты и начал сбивать огонь. Варвара Ильинична стояла в углу, прижав руки к груди, и беззвучно плакала.

— Всё будет хорошо, — бросила я ей через плечо, хотя сама уже понимала: комнату не спасти.

Запах гари заполнил всё. Дым щипал глаза, заставлял кашлять. Мы с Тёмкой отступили к двери, продолжая поливать полыхающий стол водой из всего, что было под рукой.

Огонь разгорался всё сильнее — словно живое, злобное существо, пробудившееся от долгого сна. Сначала он робко облизывал края скатерти, потом осмелел: перекинулся на стены, вцепился в мебель, будто голодный зверь в добычу. Паркет под ногами затрещал, словно кости, не выдерживающие тяжести пламени.

В считанные минуты комната превратилась в адское пекло. Воздух раскалился до такой степени, что дышать стало невозможно — каждый вдох обжигал лёгкие, а глаза слезились от едкого дыма. Я стояла, парализованная ужасом, и смотрела, как неукротимая стихия пожирает мой мир: книги, которые я собирала годами, фотографии в рамках, вышитые скатерти, доставшиеся от бабушки… Всё, что хранило память, тепло, историю.

Мысль о документах ударила, как молния. Паспорт, свидетельства, банковские бумаги — без них я стану призраком, человеком без прошлого и будущего. А ещё шкатулка с фамильными украшениями, в ней мамино кольцо, серьги прабабушки, медальон, который отец подарил матери в день их свадьбы… Я рванулась назад, к комоду, но Тёма схватил меня за руку с такой силой, что я вскрикнула.

— К чёрту всё! Бежим! — его голос звучал глухо из-за дыма, но в нём не было и тени сомнения.

Я сопротивлялась, вырывалась, кричала что-то бессвязное. Слова тонули в гуле пламени и треске горящего дерева. В голове билась одна мысль: «Если я не спасу хотя бы что-то, всё будет потеряно. Всё!»

Тёма рванул меня к двери. Последнее, что я увидела перед тем, как мы вывалились на лестничную клетку, — как огонь взметнулся к потолку, превратив мой любимый кабинет в пылающий факел. Дверь захлопнулась, отрезая нас от этого зрелища, но жар продолжал преследовать, будто сам ад дышал нам в спины.