На улице — декабрь, сибирский мороз. Воздух, ещё минуту назад удушающий от гари, теперь обжёг холодом. Я даже не вспомнила о верхней одежде — выскочила в одном балахоне и тонких носках. Ступни мгновенно заледенели, но это было ничто по сравнению с тем, что творилось внутри.

Квартира уже целиком полыхала — я видела из окон. Стёкла лопнули от жара, из проёмов вырывались языки пламени, похожие на чудовищных огненных змей. Соседи повыскакивали кто в чём: кто в халате, кто в валенках на босу ногу, кто с котом на руках. Одни кричали, другие звонили в экстренные службы, третьи просто стояли, глядя на пожар с заворожённым видом.

— Нет… нет… — я начала оседать, но Тёма подхватил меня, прижал к себе. — Всё, что было… письма бабушки, фотографии… кольцо мамы… мои сбережения...

Голос сорвался, и я зарыдала — громко, не сдерживаясь. Слезы замерзали на щеках, но внутри всё горело, будто огонь уже добрался до моего сердца.

— Ты цела? — Тёма потряс меня за плечи. — Стась! Посмотри на меня! Дыши!

Я пыталась, но воздух взрывался в лёгких на манер перекачанных гелиевых шаров. Перед глазами мелькали картины: вот я раскладываю на столе фотографии, чтобы переложить их в новый альбом взамен истрепавшегося, что достался от бабушки, вот перебираю старые письма, вот надеваю мамино кольцо… А деньги, заработанные путём обмана?! Те самые, которыми я планировала погасить долги по кредитам? Всё это теперь — пепел.

— У меня ничего не осталось, — прошептала я, сжимая его руку. — Ничего.

— Ты осталась, — ответил он твёрдо. — Это главное.

Но мне казалось, что без этих вещей, без этой памяти, я — не я. Что огонь не просто сжёг стены и мебель, он выжег часть моей души.

Пожарные приехали лишь спустя пятнадцать минут. Во двор ворвались машины с мигалками, люди в форме бросились к подъезду. Я видела, как они разворачивают рукава, как вода бьёт в окна, как дым становится гуще, а пламя — ярче.

— Нельзя подходить! — кто-то оттащил меня назад. — Может обвалиться!

И правда, с грохотом рухнула балконная плита, рассыпавшись на осколки. Я вскрикнула, закрыла лицо руками.

— Всё, — сказал Тёма, закутывая меня в чью-то куртку. — Теперь только ждать.

Мы стояли в стороне, среди других жильцов, и смотрели, как наш дом умирает. В воздухе пахло гарью, морозом и отчаянием. Кто-то принёс мне плед, кто-то сунул в руки стакан с горячим чаем, но я не чувствовала тепла. Только холод, изнутри и снаружи.

— Это всё из-за меня, — вдруг прошептала. — Я должна была остановить представление. Должна была понять, что что-то идёт не так…

— Не вздумай, — Тёма сжал мои плечи. — Это случайность. Огонь ведь не разбирает, кто виноват.

Но я знала: в глубине души буду винить себя всегда. За то, что не успела. За то, что не уберегла. За глупые игры в магистра эзотерики, за любовь к лёгким деньгам.

Час тянулся, как вечность. Пожарные боролись с огнём, соседи переговаривались, кто-то вызванивал родственников, кто-то искал временное пристанище. Я сидела на скамейке, завернувшись в плед, и смотрела в снег.

Наконец, когда пламя было сбито, а дым рассеялся, ко мне подошёл один из пожарных.

— Вы хозяйка квартиры? — спросил он мягко. — Нужно составить акт. И… вам лучше не заходить внутрь. Там всё сильно повреждено.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

— А вещи? — наконец выдавила я. — Хоть что-то уцелело?

Он покачал головой.

— Вряд ли. Перекрытия прогорели. Мебель, вещи… всё под угрозой обрушения.

Я снова заплакала, но теперь тихо, без всхлипов. Просто слёзы текли по лицу, оставляя солёные дорожки на закопчённой коже.

— Пойдём, — Тёма поднял меня. — Сейчас не время. Нужно найти, где переночевать. Потом разберёмся.

Я оглянулась на дом. Окна зияли чёрными провалами, стены были в копоти, а на снегу лежали хлопья пепла, напоминая траурный снег.

Новый год. Канун праздника. А у меня — ни дома, ни вещей, ни памяти. Только холод, дым и пустота.

Но Тёма держал меня за руку. И это было единственное, что ещё имело смысл. Без него я бы пропала.

Такси снова привезло нас к кованому забору, за которым скрывался двухэтажный особняк.

— О, нет-нет-нет! — запротестовала с ходу. — Зачем мы приехали к твоему брату?

— Ну не тащить же тебя в фургон, Стась! Там из удобств только скрипучий матрас, да и тот оставляет желать лучшего.

— Давай поедем в хостел!

— У тебя есть лишние деньги на гостиницу? — весомо спросил Тёма.

— Нет, но...

— Вот и у меня перебой с финансами. Это всего на несколько дней. Завтра дадим представление, мне оплатят сразу четыре выступления. Что-нибудь придумаем, — он крепко обнял меня и поцеловал в волосы. — Всё устаканится, не трясись. Найдём деньги и на ремонт, и на вещи первой необходимости. Я всё возьму на себя, тебе ни о чём не придётся беспокоиться. А сейчас, пожалуйста, Стась, пойдём в тепло. Выпьем по стакану горячительного. Вот увидишь, тебе сразу полегчает.

К входной двери плелась, как на заклание. Мало того, что было неловко вламываться в дом к малознакомому человеку посреди ночи, так ещё этот самый человек в прошлом произвёл на меня слишком сильное впечатление. Заворожил и заморозил одновременно.

Вот и сейчас съёжилась, когда заприметила мощную фигуру мужчины, подсвеченную из-за спины безжалостным электрическим светом.

— Станислава, — Зар кивнул в знак приветствия, пожал руку брату и посторонился, пуская нас в просторный холл. — Сочувствую вашему горю. Пожалуйста, чувствуйте себя как дома. Хотите чего-нибудь выпить?

Аккуратно убрала вещи в шкаф, пугливо глянула на радушного хозяина, избегая при этом глаз, и покачала головой.

— Ванная комната дальше по коридору. Там я приготовил вещи, чтобы вы смогли переодеться. Надеюсь, вас не смутит, что они мои. Ничего более подходящего не нашлось.

Меня вдруг разобрал смех. Надсадный, с острыми позывами к икоте. Обрядиться в то, что хранит на себе его запах?! Чудненько.

— Зар, а ты по-людски разговаривать обучен? Строишь из себя дворянина при церковной гимназии — с души ж воротит, — сделал замечание Тёма, и я мысленно присоединилась к его тираде.

И впрямь воротило. От всего случившегося.

Понуро пошлёпала в указанном направлении. Туалетная комната была воплощением винтажной роскоши: чугунная ванна на витых латунных ножках, резное зеркало в тёмной дубовой раме, стены, облицованные кремовой плиткой с рельефным узором и фризом из майолики в тонах охры и умбры. Пол выложен шестигранной плиткой, такой же, как в холле, в шахматном порядке (бежевый чередовался с терракотовым), с тонкими свинцовыми прожилками. В углу находился мраморный умывальник с латунным краном и кованым полотенцедержателем в виде виноградной лозы; на деревянных полках стояли фарфоровый мыльный набор с позолотой и стеклянный графин. Освещение создавали бра-подсвечники с имитацией пламени; воздух был пропитан ароматами сандала, воска и лаванды.

Смывать макияж пришлось при помощи мыла. Ни ватных дисков, ни каких-либо кремов я не нашла, поэтому убирала потёкшую тушь и намертво въевшийся под кожу чёрный карандаш для глаз в несколько этапов.

Запах геля для душа неожиданно породил целую вереницу красочных картинок. В них я то лежала на кровати с задранными кверху руками, то распласталась на столе, а по моему телу туманной дымкой струился этот дурманящий аромат. И было так волнительно. Мне хотелось, чтобы он пропитал меня насквозь, вошёл под кожу и завладел всем...

— Простите, что беспокою, — прервал поток странных видений приятный баритон хозяина. — Я вдруг вспомнил, что в этой ванной нет полотенца. Если позволите...

— Да, конечно, — отозвалась громко и статуей застыла за плотной душевой занавеской. — Спасибо за заботу.

— Я сварил глинтвейн. Присоединяйтесь ко мне на кухне, она справа от столовой.

Затем он вышел, плотно притворив дверь, а я наспех смыла пену, промокнула кожу белоснежным махровым полотенцем и с любопытством взяла с тумбы вещи, что лежали аккуратной стопкой. Простая хлопковая футболка и мужской банный халат. Белья, само собой, не было. Одеваться в то, что пропахло сажей и копотью, мне не хотелось, поэтому на эту ночь решила пренебречь правилами и влезла в мужскую одёжку.