В том плане наглым было абсолютно всё. От времени на подготовку и планирование до ожидаемого ущерба для империи. Даже не вдаваясь в детали очень глубоко, Всеслав, занятый кучей других дел, понимал: после такого щелчка по носу Генриху будет тяжело встать на ноги. Ду́ши у нас всегда были широкими, силы в одном теле хватало на двоих, а людей верных и знающих с каждым днём становилось всё больше. Поэтому щёлкнуть мы могли — будьте любезны. Так и вышло.
Абу был бы крайне удивлён, узнав, что точки сбора золота, которые Чародей назвал ближними к русским границам, располагались в Майнце, где Майн впадал в Рейн, и Регенсбурге, где в Дунай на северном изгибе впадал Ре́ген. Или Рёген, как его звали раньше. Река, бравшая начало в дебрях Богемского леса на землях чехов, одна из тех стародавних дорог, по каким давным-давно расселялись с севера и востока люди славянского племени на юг и запад. Буривой говорил, что на месте Регенсбурга стояло раньше поселение не то Ратибо́рово, не то Радабо́рово. И жившие там люди баварцами себя не называли. Потом, много позже, были кельты, римляне, маркоманы. С тех пор утекло много воды. По тем самым рекам, которым было и оставалось совершенно всё равно, как называли и называют их суетливые двуногие на суше по обоим берегам.
Эти два города, Майнц и Регенсбург, были не на границе с Русью. Они и от Чехии с Польшей были не близко. Но об этом великий князь не упомянул.
В изложении Лявона, в Майнце было скучно и быстро, никто толком ничего и понять не успел. В полночь разнёсся над богатым городом хриплый волчий вой. Стража, до боли вглядывавшаяся в непроглядную тьму, ослепла разом, когда над их головами с грохотом лопнуло небо. И обрушило на землю пламя, сопровождая огненный дождь ужасавшим свистом и бесовским хохотом. Но за звуками взрывов они скоро уже перестали различаться.
Основных целей было три: дворец архиепископа, имперское казначейство и городской собор. Как скучно доложил Лявон, цели были отработаны согласно приказа. Собор, может, лет через пяток и починят. Дворцу на ремонт не меньше десяти годков понадобится, если деньги будут. Но их не будет. Потому что вместо казны Генриховой осталась там больша-а-ая яма. Как говорил мой старший сын: «если деньги мерить кучками, то у меня — ямка». Вот и императору досталась его собственная ямка. Зато большая.
Полыхавший город был занят чем угодно, кроме преследования. И кого там ловить? Чёрные тени, которых не брали стрелы? Которые проходили рядом с оружными и доспешными стражами, и те падали наземь мёртвыми, и ещё очень удачно, если не разваливались на куски? А после того, как, охнув, осели один за другим три городских моста, стало совершенно ясно: тут и по чистой воде никого никто бы не догнал. Тем более сейчас, когда в ней среди льдин дымились сотни пудов камня, который соединял раньше берега рек, а теперь намертво блокировал подходы любых лодий, кроме самых мелких плоскодонок.
Кто-то божился, что по льду вверх по Рейну улетали с небывалой скоростью не то лодки, не то сани под странными угловатыми парусами. Правда, эти очевидцы уверяли, что поднимались те паруса прямиком на небо, где встречал их с улыбкой древний Бог грозы. Им не верили. А следы буеров по льду затянуло снегом, что зарядил под утро.
Буераки поднялись выше, перегрузились, разобрались на запчасти и разъехались в разные стороны, превратившись из транспортных средств в груз. Скучно и уныло лежавший рядом с залитыми смолой бочками, в которых, судя по запаху, была солёная рыба. А на самом деле — императорская казна, хранившаяся в Майнце.
Огромный чёрный след волчьей лапы на развалинах дворца заметили, едва чуть расцвело. Тогда же обнаружили и знак Всеславов на уцелевшей стене собора. И щит с тем же знаком, прибитый над восточными воротами. Створки которых превратились в щепки и золу. Жители, испуганно озираясь, шептались о том, что в бедных кварталах никого не пожгло и не зашибло. Гнев Божий прошёлся по церковникам, торговцам и ратникам, спалив склады и причалы. Ну, и по императору, конечно. Ещё как. Торговцы выли и рвали на себе последние волосы, считая убытки. Святые отцы стенали и молились на развалинах. В том, что империя бережёт жизни и имущество своих подданных, уверенности не было ни у кого. Как и в том, что и где сгорит или взорвётся на следующую ночь. Поползли слухи, что дворец Генриха эту тоже не пережил.
Но это были просто слухи, распространяемые напуганными жителями Майнца. Резиденция императора стояла, как и прежде. А вот в далёком Регенсбурге в ту чёрную для германской римской империи ночь поменялось многое, включая ландшафт.
Корбут прибыл в город с первой группой, в которую помимо него и ещё девяти нетопырей входило лицо довольно неожиданное. Морда даже. Здоровенная черноглазая тёмная лысая личность с перебитым носом, которую наши уже давно перестали пробовать называть «Лысым» или «Эй ты!». Моисей, наш англо-иудейский шпион, после той истории на лодье крепко сдружился со Стёпкой и многими другими ребятами, и вполне привык отзываться на «Мишку». А Маланья, нынешняя полоцкая зав столовой, звала его нежно, Мишаней.
Мишаня в грязной рванине прошёлся по торговым рядам и вернулся к ожидавшему в тёмном закутке Корбуту в сопровождении троих граждан, вид имевших весьма тревожный. Как можно было сочетать национальные черты с о́бразами лютых душегубов, он объяснить не смог, но мы и не выспрашивали особо. Его интуиция, как и удачливость, ни у кого сомнений не вызывали с той самой поры, когда одна единственная его случайная пьянка в богатом кабаке Эстергома обернулась внешнеполитической победой. Когда на другой день после ужина с Данькой-медведем он обедал с королём Венгрии.
Через тех троих, выглядевших опасными и сильными, ушло послание Всеслава к тем, о ком знали считанные единицы. К тем, кто формировал и контролировал финансовые потоки на правом берегу Рейна, от Альп на юге, до того места, где река разливалась на множество рукавов, крупнейший из которых фризы называли Ваа́лом. В Регенсбурге жило и трудилось много, очень много Мишаниных соплеменников. И многим из них, как признавался Ставру Абрам, «было сильно нехорошо от того, шо какой-то поц-император мешает делать свой скромный гешефт уважаемым людям, каким был должен много золота ещё его прадедушка, старый жулик».
Послание, предварённое сбором сведений и проработкой нескольких вариантов, было лаконичным. Великий князь Полоцкий и Всея Руси Всеслав Брячиславич имеет сказать следующее: со дня на день тут станет жарко и громко. Очень жарко и очень громко. Если кто не понял с первого раза, то второй раз понимать будет уже некому. У вас есть долговые расписки Генриха. У меня есть те, кто успеет доставить вас, ваши семьи и нужный груз на выбор в Люблин, Краков, Эстергом или Полоцк-Задунайский. Расписки готов у вас купить, но по номиналу, без страховой премии. Где находится Полоцк-Задунайский, расскажет мой сотник Корбут. Что такое страховая премия, и чем именно это наверняка будет вам очень интересно, расскажет княжич Глеб Всеславьевич, о котором вы наверняка слышали. На раздумья два дня, время пошло́. Кто расскажет Генриху — сам виноват.
Видимо, то реноме, которое имел Чародей в деловых и политических кругах даже на таком расстоянии от родных земель, помогло очень уважаемым людям сделать себе выводы с удивившей их самих скоростью. Две семьи выбрали Краков, три — Эстергом, ещё три — дальний дивный город на границе с богатой Византией. Люблин не выбрали — далеко и холодно. Народ, принимавший участие в очередном Исходе, организованном, не сказать — спровоцированном Всеславом Полоцким, был в массе своей пожилой, степенный, обременённый помимо возраста ещё и кучей болячек, свойственных ему. А ещё массой очень разной информации, за которую они наверняка ожидали получить прилично золота. И это не считая толпы мужиков, баб и детей всех возрастов. Но, отдать должное, дисциплина была на уровне: ни хая, на гвалта, ни прочего шухера-гармидера никто не поднимал.
