Роман посмотрел на него, потом на гонца, потом в окно — на темный, спящий город.

— Закрыть границы, — сказал он. — Никого не пускать из Болгарии, из Иберии, из Анатолии. Никаких купцов, паломников, беженцев. Никого.

— Государь, это невозможно, — Вриенний шагнул вперед. — У нас тысячи миль границ. Мы не можем…

— Можем, — Роман повернулся к нему. — Мы должны. Иначе оспа доберется до Константинополя. И тогда… — он не договорил.

Тогда конец. Конец империи. Конец всему.

— Собери Совет, — повторил он. — Сейчас. Я объявлю чрезвычайное положение. Карантин. Мобилизацию. Всё, что нужно.

Никифор кивнул и вышел.

Император Византии остался один с гонцом.

— Как твое имя? — спросил он.

— Феодор, государь. Феодор Ватац.

— Феодор, — Роман подошел к нему, остановившись, не доходя, — ты проехал через зараженные земли. Ты видел мертвых. Ты мог заразиться.

Гонец побледнел.

— Я… я не думал, государь.

— Теперь думай. Иди в лазарет, к лекарям. Они осмотрят тебя. Если заразы нет — выйдешь через десять дней. Если есть… — он помедлил, — молись.

Гонец кивнул, поднялся с колен и вышел, шатаясь.

Роман вернулся к окну.

Внизу, в городе, ничего не изменилось. Люди спали, не зная, что над ними нависла смерть. Не зная, что завтра может стать последним днём. Или не настать вовсе.

«Пять ударов, — думал Роман. — В один день. Херсонес, Одессос, Деултум — утром. Оспа на востоке — вечером. Оспа на западе — ночью. Это не случайность. Так явно было задумано. Хлеб стал пропадать ещё осенью. Всеслав бьёт по нам методично, безжалостно, как полководец, который знает, что уже победил».

Он сжал кулаки.

«Но я не сдамся. Не сейчас. Не пока жив. Не пока империя жива».

Император подошел к иконе Христа Пантократора в углу, опустился перед ней на колени, чего не делал наедине с самим собой и Богом почти никогда.

— Господи, — прошептал он, — я не знаю, за что Ты караешь нас. За гордыню? За грехи? За то, что мы забыли Тебя? — Он поднял глаза на икону. — Я воин. Я всю жизнь воевал. Я знаю, как биться, как побеждать. Как хоронить друзей и умирать самому. Но как сражаться с врагом, которого не видишь? С неведомым оружием, бьющим с небес, от которого нет спасения? С болезнью, которая убивает всех без разбора?

Рассвет занимался над Константинополем. Новый день. Может, последний.

— Узна́ю, — сказал себе Роман. — Я узна́ю. Или умру, пытаясь сохранить жизни людей. Если будет нужно — отдам земли, золото, власть. Люди должны жить. Дети не должны умирать.

Пал выжил. Я в который раз поразился скорости регенерации и особенностям этого времени. Нам всегда говорили на лекциях, что смертность в прошлом была ужасающая, в особенности детская. Отсутствие каких бы то ни было санитарных норм и правил, скученность населения в крупных городах, низкий уровень подготовки врачей и среднего медперсонала. При этом об уровне выживаемости не было ни полслова. То ли не сохранилось данных в источниках, то ли самих источников. Вспоминалось лишь что-то про то, как Русь миновала эпидемия чумы, и то из-за того, кажется, что какой-то князь велел спалить три корабля на Ладоге, на которых углядел покрытых нарывами моряков с запада. И с Польшей тогда, вроде бы, опять воевали, поэтому торговли нормальной с той стороны не было.

Теперь же, имея на руках и под руками наглядные примеры, я изумлялся. Травма того же Пала была ближе к несовместимой с жизнью, и все мои манипуляции на лету, на борту скоропомощного буера, в который превратился наш штабной, имели все шансы завершить мучения нетопыря, но не спасением. Страшно представить, ведь одно неловкое движение в ране — и я бы его зарезал! Но очень помогало то, что Всеслав в это время «следил за дорогой», предупреждая о том, что впереди снежный перемёт или трещина, на которой буерак подскочит, как ужаленный конь. И я убирал нож, иглу или хват-зажим. В общем, кто-то, душа ли великого князя, Боги ли, но точно играли за нас. Поэтому до Олешья, куда добрались уже в кромешной темноте, Пал доехал живым. И в лазарет, куда его несли на той же шкуре, мерно рыся в ногу, четверо Гнатовых, тоже попал живым. И даже проснулся наутро. И первым делом испуганно обматерил монаха, который начал поить его через соломинку тёплой коровьей кровью. Но тот не растерялся и очень похожими словами отлаялся в ответ, что это, мол, самого́ князя-батюшки приказ, и коли ты, бестолочь криво штопаная, будешь спорить — позову его. Он тебя сызнова распотрошит и лекарские снадобья внутрь напрямки зальёт. Это если повезёт!

Онемевший от настойчивости и знакомых слов, неожиданных совершенно от священника, Пал тянул солоноватую жирную гадость. Ел что давали и не спорил больше. И поправлялся на глазах. Сегодня вечером у него даже румянец появился на щеках, не лихорадочный, а вполне нормальный.

После того, как операция завершилась, и Ян немудрённой протяжной шуткой про «стоим, потому что лежать команды не было», чуть развеял напряжение боя и гонки по льду моря, мы подобрали дозорных, что снова жгли костры-указатели, пересекли перешеек и поднялись по Днепру.

Восторг встречавшей стражи и горожан был смазан тем, что Лютовы разогнали всех с дороги, несясь к лазарету. Не пинками, тычками и даже не словами ругательными. У них лица были такие, что все добрые пожелания по поводу возвращения в людях намертво застревали внутри. А вид спешившего князя рядом с неподвижным воином, которого несли на шкуре, и вовсе побуждал к тому, чтобы пойти по домам. Или в церковь. Со шкуры капало красным, Чародей был в кровище от колен и аж по плечи. А что кровь была Па́лова — так на ней то не написано. А ещё за плечом Всеслава ступал неслышно Вар, и глаза его впотьмах светились, как у кошки. Или рыси.

В зале собрались утром, за завтраком. Персидской делегации кусок, даже самый вкусный, явно в горла не лез. Надо думать, Абу и остальные всю ночь выпытывали у Львёнка детали наших вчерашних покатушек. На свои головы. Южные соседи и торговые друзья из Венеции наверняка тоже собирали всю возможную и доступную информацию. И зримо изнывали от того, что её было мало. Трепачей не любил ни сам великий князь, ни Гнат со Ставром. Расстраивать, а уж тем более злить этих троих, дураков не было ни среди ратников, ни среди горожан. Даже тех городов, что были, вроде бы, далеко от Полоцка. Но, как говорится, слухами земля полнится. А их, один страшнее другого, великолепно распускали старшие над нетопырями, что старый, что молодой.

— Так не пойдёт, дру́ги мои, — отложил ложку Чародей. Помешать аппетиту которого тоже могло очень и очень многое, а в первую очередь отсутствие вестей с западного побережья. Но мы с ним условились, что сами будем хозяевам нашему телу, а не оно нам. Поэтому если по расписанию приём пищи — все думки в сторону. От них изжога и несварение, правителю и воину невместные.

— Великие лекари прошлого, — начал он неторопливо, — учили о том, что пища, принимаемая без удовольствия, становится ядом. Я не хочу, чтобы про меня пошли слухи, будто я травлю гостей, как какой-то там император. Ясно, что вопросов у вас полно, и что ответы на них вас очень тревожат. Но от того, получите вы их прямо сейчас или через некоторое время, не изменится уже ровным счётом ничего. Вы мудрые и опытные люди, сами знаете, что некоторые новости лучше не узнавать натощак. Поэтому давайте не будем обижать кухарок и поедим.

Разом надев спокойные и благостные лица, высокие гости приступили к трапезе повторно. На этот раз вышло гораздо лучше.

— Ну во-о-от, — удовлетворённо протянул Всеслав, откинувшись на кресле, когда закрылась дверь за последней из девок-лебёдушек, что освободили стол, оставив только заедки и напитки. — А теперь краткий доклад по результатам и ваши вопросы.