— Ты, гляжу, вовсе спокоен, княже? И в том, что ромеи пакость какую не учинят, уверен? — поднял седые брови патриарх.

— Кому? Нам? У нас дома? Вы видали, что произошло? Все до единого союзники примчали сюда, едва узнав о том, что подмога нужна! Вот это силища, отцы, вот это вера! Я о таком и мечтать-то не мог, — качнул головой Всеслав, указывая на верхний этаж-поверх, где за несколькими стенами продолжали, наверное, застолье гости.

— А ты уверен, княже, в том, что они примчались потому, что помощь нужна была нам? — прищурил единственный зрячий глаз на Чародея великий волхв.

Всеслав и Рысь повернулись к нему одинаковыми рывками, уставившись на старика так, что кто другой наверняка испугался бы. Очень.

— А кому ещё? — в голосе великого князя не было интонаций, ни одной, даже ожидаемой вполне вопросительной.

— Тут, в Полоцке, самое безопасное место по всей земле русской и союзной, — начал патриарх. — То, что все властители очутились тут сами или прислали наследников, может в равной степени говорить и о готовности прийти на помощь…

— … и о желании обезопасить себя. Или наследника, — закончил мысль коллеги Буривой.

Логика в их словах определённо была. А вот о том, кому из союзников могла или грозила такая опасность, что уберечься от неё можно было лишь за стенами стольного города Чародеева, не было ни мыслишки.

— Рысь, Ставр. С нашими из охраны друзей поговорить. Неприметно, без нажима. Я должен знать уже завтра, кому из них и что грозит или может грозить, — во Всеславовых словах эмоции появляться и не думали. А кроме него за столом никто не говорил. — Проверить все ве́сти за две луны, до Рождества Христова за пару седмиц начиная, с тех краёв. Звоновых подтяните, у Третьяка узнайте, пусть по своим торговым поспрошает. Город тремя кольцами рогаток окружить. Чтобы мир да лад нам тут никто, даже очень сильно захотев, испортить не смог.

— Добро, княже. Всё сладим. Только вот… — Гнат переглянулся с безногим и замолчал.

— Только вот «что»? — склонил голову к правому плечу великий князь.

— Только вот с четырьмя остальными кольцами чего делать велишь? Разобрать что ли? — недовольно буркнул Ставр. — Семь кругов-то обережных у нас. По старине сладили, на Руссе и Ладоге так давно было, вкруг Киева со времён Святослава Храброго так велось.

— Разбирать не надо. Намёк ваш об том, что учёного учить — только портить, я понял. Как и про то, что каждый своим делом заниматься должен. Благодарю вас, дру́ги верные. Про Кубок через пару дней объявим. Завтра на площади у Софии расскажем, как сходили. Леся с Кондратом обещали к утру с рисунками закончить. Придумайте, где вернее будет встречу с посланцами ромейскими подгадать. Чую, в Полоцк их тянуть нет нужды. Ладно, цели поставлены, задачи определены. За малым дело. Не запороть всё по пути. Но это вряд ли.

Фраза «народного кукурузника», «развенчателя культа личности» из моей памяти Всеславу давно нравилась, вот и случай воспользоваться представился. А его авторское завершение этой фразы пришлось по душе всей Ставке, судя по хищным улыбкам на их лицам.

После встречи на берегу, после прохода в вопившем на все голоса восторженном и радостном коридоре полочан до терема, была встреча с семьёй. Которая, признаться откровенно, удивила не меньше, чем столь расширенный состав встречавших на берегу.

На высоком крыльце родного дома со счастливыми улыбками встречали возвращение великого князя княжич Глеб, державший за руку румяную Одарку в рыжей лисьей шубке, матушка-княгиня Дарёна Васильевна с ярким и нарядным свёртком-коконом на руках, откуда угукал что-то Юрка-Егорка. Рядом с ней стояла в длинной куньей шубе княжна Леся Всеславна, бывшая древлянская сирота, державшая за руку нарядного Рогволда. Он был одет, как заправский витязь: сапожки, вышитый кожушок, шапка с меховой опушкой. За вторую руку его держала одетая в белоснежные горностаевые шубу и шапку Сенаи́т. Нежданно добытая в Казани чёрная жемчужина. И, судя по тому, что смотрели все дворовые исключительно на вернувшихся, к ней тут, кажется, за это недолгое время вполне привыкли.

— Ты гляди-ка, как горелая устроилась! — хмыкнул Рысь, прищурившись. И сдвинулся чуть правее из-за плеча великого князя, цепко оглядывая подступы и крыши. И успокоился только тогда, когда сам Лют, стоявший на ступенях чуть ниже княжьей семьи, незаметно показал два-три коротких жеста на их тайном языке Янки Немого.

— Думаю, Дарёна не стала бы так близко плохого человека подпускать, — задумчиво предположил Всеслав. Тем самым их еле уловимым шёпотом.

— А я думаю, это что ж такого надо было совершить, чтоб она не глаза повыцарапала, а дала время рассказать и доказать, что ты хороший человек, а не горелая баба с чужого, как ты говоришь, бардака, — в тон ему отозвался Гнат.

— Чувствую, братка, они нам новостей приготовили как бы не поболее, чем мы им, — согласился Чародей. И не ошибся.

Когда из-за спин домашних и родни показалась сперва заметная в любых обстоятельствах фигура Ждана, старшины копейщиков, не удивился никто. Его богатыри стояли по всему двору, как колонны-опоры, на каких крыши домов и своды соборов держатся, несокрушимыми скалами среди людского моря, что плеснуло щедро на княжье подворье. Таких в буерак двоих посадить — он по самые кромки бортов в снег уйдёт. И ещё повезёт, если полозья при этом не отвалятся. Потому и оставили гвардейских великанов дома, на самом важном посту, на предпоследнем рубеже. Последним были Лютовы. А вот когда из-за широкого крутого плеча сотника показалась Домна — затихли негромкие голоса в строю прибывших домой воинов и вождей.

Когда мы уходили, она только-только вставать начинала, и была бледной и непривычно тихой, с огромными тёмными глазами на белом лице. Теперь же нас встречала та самая зав столовой, что так ярко и фактурно запомнилась Всеславу в самый первый день знакомства, когда люд киевский погнал с Подола Ярославичей, а его самого́ вытянули из-под земли руки друзей. Тех самых, что стояли рядом и сейчас, глядя на Буривоеву правнучку с радостными и счастливыми улыбками. Совершенно одинаковыми, добрыми и чистыми, так редко посещавшими твёрдые, будто из дуба или камня высеченные лица. По которым, случалось, проходилась та самая зав столовой мокрой тряпкой, а то и твёрдой узкой ладонью, когда владельцы тех лиц позволяли себе лишнего. Она за удивительно короткое время стала одновременно дочкой, мамкой или сестрицей всей дружине, всей стае князя-оборотня. И переживали за неё поистине как за родную.

— Говорил же, много кого счастливыми сделаешь, — откашлявшись, прошептал еле слышно Рысь. И голос его звенел.

Мы с Чародеем только кивнули молча, улыбаясь в бороду, глядя на то, как лежали сложенные руки в тёплых варежках под грудью Домны. И как весомо-невесомо лежала на плече её широкая, тяжелая жилистая, изрубленная в боях ладонь Ждана.

Кажется, «отпустило» Всеслава только сейчас. Когда спустилась со ступеней лёгким шагом, больше подходившим спешившей на свидание девчонке, чем мужней жене, великая княгиня. Когда подала с поклоном вернувшемуся с победой мужу резной ковш с любимым его брусничным морсом. И когда смотрела ясными серо-голубыми глазами за тем, как принял он с поклоном и выпил всё до последней капли. Не сводя со своей Солнцем озарённой совершенно счастливого взгляда.

— Примите поклон мой, уважение и благодарность, вои добрые, вои верные! За службу честную, за дружбу крепкую, за победу великую!

Матушка-княгиня поклонилась до земли ратникам во главе с Рысью и Ставром, снова сиявшем на груди Гарасима диковинным орденом. С лёгким шелестом склонилась в ответном поклоне вся дружина Всеславова. Двигавшаяся по-прежнему слаженно, едино, как пальцы на руке. Благодаря за слова добрые, верные, вечные, какими привечали вернувшихся воинов жёны вождей со времён незапамятных. Я чувствовал жар, пламень, полыхавший в груди Чародея. Не имевший ничего общего с лютой боевой яростью. Великий князь бережно прижимал к сердцу сына. Юрка хлопал длинными ресницами вокруг восторженных серо-зелёных глаз. А губы его будто шептали: «Мама!». И дикая холодная воинская ярь ни в какое сравнение не шла с жаром той любви, что расходился по сосудам, по мышцам, по каждой клеточке нашего со Всеславом общего тела.