Всеслав говорил так, будто стоял посреди двора собственного терема, окружённый Гнатовыми. Беседуя с безоружными и бездоспешными. Спокойно, слегка снисходительно. И, не переставая поражаться самому себе, понимал, что нам, кажется, повезло выбрать нужный тон для первой встречи. И эти трое, император и герцоги, и те, что стояли несокрушимой железной стеной позади них, нас боялись. Нас троих, стоявших напротив трёх сотен. Хотя, Вратиславом наверняка можно было пренебречь. Он, судя по тому, как почти все гласные в его «молитвах» поменялись на согласные, боялся нас не меньше.

— Может ли мой император расценивать твои слова, как приглашение продолжить мирные переговоры в более пригодном для этого месте? — Магнус явно подбирал слова, хотя знал нашу речь очень прилично. Генрих явно знал германскую ещё лучше, но то, что слова подбирал и он, тоже было заметно.

— Разумеется, дорогие гости. Мирные переговоры непременно будут продолжены, — кивнул Всеслав после еле заметной паузы. — А тот провожатый, которого ты упомянул чуть раньше, Магнус. Он с вами? Или оставил ваш отряд, сопроводив до нужного места?

Рысь только ноздри раздул, втягивая со свистом холодный воздух, будто старался проверить по запаху, правду ли ответят очень дорогие гости. От чешского короля снова донеслось «Pater Noster, qui es in caelis, sanctificetur nomen tuum*», прозвучавшее сразу вслед за каким-то «прдэ́ле». Чародей только бровь поднял удивлённо, давая понять, что с этой версией молитвы не знаком. И заметил, что Рудольф из Швабии смотрел на Вратислава точно так же. Неужто понимал по-ихнему? Память великого князя и уже мои здешние знания говорили о том, что между двумя этими географическими и, так скажем, административно-территориальными единицами было приличное расстояние. Там и Бавария, кажется, лежала, и Богемский лес, о котором жутких историй и легенд ходило в империи едва ли не больше, чем о диком князе диких русов. Хотя нет, теперь, пожалуй, огромный лесочек на границе между католиками и недожжёнными-недокрещёнными славянскими дикарями-язычниками пуга́л уже меньше.

* Pater Noster, qui es in caelis, sanctificetur nomen tuum (лат.) — «Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твое».

— С нами… Я полагал, что его путь известен тебе лучше, чем кому бы то ни было, — лицо Магнуса, глаза его, которые он не отводил от говорившего императора, выражали непонимание и удивление. И опасение. И то же самое можно было прочитать на лице Генриха.

Властитель Священной Германской Римской Империи поднял над головой правую руку и сделал подзывающий жест. Но не требовательный, как к слуге или рабу, вроде «эй, пшёл сюда!», а какой-то неуловимо интеллигентный, деликатный, даже, я бы сказал, несколько демократичный и толерантный, наподобие «мы были бы рады Вам здесь, если бы Вы соблаговолили почтить нас своим присутствием».

От первого ряда свиного рыла, вернее, наконечника того клина, в какой была выстроена германская конница, отделилась ещё одна фигура всадника. В сумерках, что почти накрыли Двину и земли по обе стороны от неё, контуры выглядели неровными, смазанными, будто призрачными. Становясь более различимыми с каждым шагом коня. Который тоже внезапно стал вызывать вопросики. В воздухе запахло той самой ситуацией, которую от того, чтобы катиться в шандец, отделяет так опасно мало.

Конь под всадником был похож на Гнатова Булата как две капли воды. Стремена, уздечка с приметными узорными медными бляхами, седло выглядели точь в точь как те, под которыми замер, будто бы удивившись, оригинал. Нам в институте, кажется, рассказывали, что удивление — это что-то из разряда высшей нервной деятельности, недоступной животным, даже самым умным, например, собакам и лошадям. Это они Булата просто не видели. Конь выглядел поражённым, изумлённым и даже, пожалуй, шокированным. Аудиоряд ему обеспечивал король Чехии. Который уже не шептал и не кричал, не молился и не матерился. Он как-то неожиданно жалобно для должности и внешней солидности скулил на одной ноте, едва ли не плАча глядя на приближавшегося.

Сам всадник был в дымчатом сером плаще. Светлые волосы, борода чуть темнее оттенком. Острое зрение наших со Всеславом четырёх глаз различало, кажется, даже нити седины. Или додумывало их, формируя привычный образ. Очень привычный. Который никак не мог выехать из-за спин посольства. Потому что стоял справа, охренев больше, чем его конь.

— Твой воевода прибыл в Аахен тайно. Потом мы встретились в Праге. Он шёл с нами весь путь, по Одеру, Висле, Неману и Двине. Мы провели много часов в беседах. Он рассказывал вещи, о которых совершенно точно не могла знать ни одна живая душа, кроме тебя и твоего воеводы, великий князь! — теперь саксонец не сводил глаз с Гната, переводя речи Генриха. Голос которого начинал подрагивать, что явно не нравилось императору. И не только ему.

Когда всадник остановился возле Магнуса, его стало видно совсем хорошо. То ли Луна вышла чуть из-за облаков слева над берегом. Тем самым, в котором где-то таились две сотни Яновых. То ли пламенные отблески в наших с Рысью зрачках освещали фигуру вновь прибывшего. И его лицо.

Лицо Гната Рыси, воеводы великого князя Полоцкого и Всея Руси.

Никифор Вриенний подъезжал к Витебску на исходе дня, когда солнце уже касалось верхушек каких-то неразличимых вдали за рекой деревьев. Пригород встречал посольство относительной тишиной — не мертвой, но настороженной. На стенах стояли лучники, у многих в руках были самострелы. У ворот — дружинники в кольчугах, с секирами на плечах. Они смотрели на византийцев без враждебности, но и без особого радушия.

«Здесь не ждут гостей, — подумал Вриенний, поморщившись, когда под рукой вместо кожи подбородка непривычно захрустела отросшая щетина. — Здесь ждут врагов». И ошибся.

Но за стены их пропустили. Проводили через город, который не выглядел ни настороженным, ни готовым к осаде — мимо деревянных домов, крытых дранкой, мимо торговых рядов, где пахло дымом, дёгтем, чем-то кислым, жареным мясом и свежим хлебом. Люди останавливались, глядя на чужеземцев. Дети показывали пальцами. Женщины крестились.

— Греки, — переводил их реплики один из воинов. — Ромеи. Те, из Царьграда, о каких святейший патриарх упреждал!

Их провели мимо торговой площади, которая одним концом примыкала ко площади храмовой. Ну, или это была одна и та же открытая территория, на которой и торговали, и молились, и слушали речи глашатаев, или кто тут у русов отвечал за доведение до простого люда важных новостей? На одной из стен той странной площади висел экран, огромное полотно, но не из ткани, а, кажется, сделанное из дерева.

В этом диком краю многое было сделано из него. Даже то, что не умещалось в воображении Византийских гостей. Как летучие сани с парусами, что сновали по рекам то и дело с невозможной скоростью. Посольство ромеев уже знало, что если ткань белая с синим — это буерак вестовой. Если зелёная с красным — торговый. Такие ближе к Полоцку стали встречаться вовсе уж странной формы, будто из двух один связали верёвками. Но груза везли много. Бело-алый парус примечали издали и с криками освобождали путь, даже если караван можно было объехать без проблем. Мужики, ратные, торговые, земледельцы, охотники или рыбаки, впрягались в свои сани или просто поднимали их, надсадно кряхтя: «Раз-два, взяли!». И убирали с пути красно-белых стрел, что мчались, не снижая скорости вовсе уж необъяснимой. Им долго смотрели вослед. Некоторые крестили полосы от полозьев или оседавшее белое облако снежной и ледяной пыли позади таких. Некоторые шептали или пели негромко что-то, от чего лица их становились возвышенными и какими-то удивительно благостными.