Но того, что всё стало расползаться под руками, как старая ткань, не могла не заметить и она. И тогда пришёл кесарь, Иоанн Дука. И передал слова какого-то неизвестного Архимага, которого, судя по всему, сам боялся до икоты. А слова были простыми, понятным, западавшими в душу. Что никто не мог больше обещать ей привычной жизни, что никто не мог обеспечить безопасности её детям, ни одна живая душа не могла сделать так, чтобы всё было, как прежде. И тогда Евдокия, не задумываясь, согласилась на встречу с гонцом-вестником того мудрого, кто направил то послание. В котором к пергаменту были прилеплены не то воском, не то рыбьим клеем, шесть прядок волос. Оттенки которых она узнала бы и в полной темноте, наверное.

Над малым островком на глади пролива высилась древняя башня. В ней на вершине зажигали огонь в ночи́, во время бурь и туманов. Нынче огней не жгли — небо было чистым и вода была ровной, как серебряная поверхность зеркала. Старая легенда гласила, что когда-то очень давно не то императору, не то султану предсказали, что его дочь погибнет от укуса змеи. И тот повелел выстроить башню на единственном голом островке пролива, соединявшего два моря, и заточить любимую и единственную дочь в ней. Лобовое решение, но от легенд логики требуют нечасто.

Поговаривали, в корзине с фруктами, какими заботливый отец снабжал узницу-дочь регулярно, однажды приехала ядовитая гадина. И с той поры женщин туда больше не присылали. Приплывали суровые смотрители, возжигали пламень, протирали медные тарелки-экраны, от которых свет огня отражался далеко в обе стороны. И сменялись через некоторое время.

Сегодня в кромешной тьме, разрезанной лучами света с вершины башни, к пирсу острова пристала лодка. И с неё сошла сутулая фигура, явно не привыкшая к тому, чтобы прыгать с валуна на валун под плеск морской волны. Кутаясь в простое монашеское рубище, фигура та занырнула в проход башни. Заскрипели старые ступени.

— Да это же пробро́с был! — подскочил Святослав. — Чего молчит твой старый хрен⁈

— А он не мой, — флегматично отозвался Всеслав Брячиславич, отхлебнув тёплого сбитеня из пари́вшего берестяного стаканчика. И пояснил дёрнувшемуся было дяде, — не в смысле «немой», что говорить не умеет. Говорит-то он — будьте любезны, уши стынут. Изнутри. «Не мой» в смысле «свой собственный». Он тут, на ледне́ — самая главная власть и сила, главный судья, не комар чихнул. Если не гудел, значит, не было проброса.

— Да как не было, если я своими глазами видел⁈ — не желал униматься президент клуба «Черниговских Орлов». Которые на его глазах отчаянно сливали «Полоцким Волкам» третий период.

— Ну так иди и расскажи ему об этом сам тогда, — широким гостеприимным жестом повёл ладонью Чародей в сторону площадки. — Только к отцу Ивану вон подойти по пути не забудь. Отче, отпусти грехи рабу божьему Святославу, ибо торопится он во Царствие Небесное!

Патриарх обернулся на зов, не успев завершить «кричалку» любимого отряда, ту самую, про «волки — уу-у!», всем видом показывая готовность приступить к исполнению пастырского долга.

— Чего это я тороплюсь? Я не тороплюсь вовсе! — пошёл на попятную князь Черниговский, резко сбавив и тон, и обороты.

— Ну тогда сиди и не мешай игру смотреть! А то вишь ты, Ставру свет Годиновичу он указывать взялся, как суд вершить, — буркнул Рысь, жестами давая понять патриарху Всея Руси, что ложная, мол, тревога. Не надо пока последнюю волю принимать, не надо исповедовать-соборовать, поживёт ещё Святослав Ярославич, передумал помирать.

Этот Кубок выходил невероятным по всем статьям. И по продолжительности, и по числу команд-участниц, и по количеству зрителей, и по призовому фонду. Впервые в этот раз решили дополнить переходящий трофей скучными русскими гривнами. Но весть об этом, кажется, только добавила азарта чемпионату. В прошлые разы в кураже и спортивной злости недостатка, ясное дело, тоже не было, но на этот раз было что-то и вовсе феноменальное.

Глеб, как и предсказывал-подозревал Всеслав, успел озаботиться всем, от возведения стадионов-трибун, «лавок горой», до изготовления фанатского инвентаря и прочей сувенирной продукции. Удивляло то, что зарубежные гости от союзных стран, мчавшие вроде как на помощь осаждённой русской столице, в подготовке и проведении чемпионата приняли живейшее участие. И к тренировкам команды-отряды их приступили сразу же, едва сообщил со ступеней Софии патриарх радостную новость. Которую встретили восторженным рёвом все, и наши, и приезжие.

Успел Глеб и с тотализатором, подтянув к не новому, но и не самому широко известному в этом времени делу, Абрама, торговца очень разным товаром. Предварительно запугав того до дрожи, объяснив кристально ясно и предельно доходчиво, что, вопреки всем надеждам, чаяниям и ожиданиям черноглазого старика, ставки будут честными. И принимать их будут княжьим словом. И выдавать выигрыш, разумеется, будут им же. Иудей привычно порыдал и подёргал себя за седые пейсы и бороду, сетуя и стеная, что Старые Боги лишили княжича разума, раз он сам отпихивает от себя руки с чужими деньгами, вместо того, чтобы подставить под них торбу, да побольше. Дед чертил в берестяном блокноте карандашом расчёты быстрее, чем автоматический ризограф или принтер моего времени, пытаясь убедить Глеба в том, что «пара незначительных пустяков» при приёме ставок от населения смогут сделать богатыми, как Крез, и самого́ княжича, и его, недостойного торговца. Но сын Всеславов был неумолим. И обсуждения завершил вполне по-семейному:

— Я сказал — ты услышал. Если Богам ты ещё зачем-то нужен, Абрам, то, надеюсь, что и понял меня. Если не понял, значит не нужен. По крайней мере целым. И дядька Гнат отрубит тебе руку. Дядька Гна-а-ат! — гнусаво протянул он на всё подворье, самим тоном давая понять невидимому, но наверняка слышавшему воеводе, что дело неспешное и не особо серьёзное.

Абрам сжался и завертел головой во все стороны так, что длинные недовырванные им самим локоны начали хлопать его по впалым щекам. И едва только выдохнул, не увидев рядом жуткого великокняжеского ближника, как над самым его ухом раздалось шипение:

— Ну вс-с-сё, доигралс-с-ся, борода⁈

Иудей завалился на утоптанный снег, голося дурниной, уверяя, что он всё-всё услышал и понял совершенно верно, и ни резаны лишней не прилипнет к рукам его и его соплеменников. Стоявшие над ним Глеб с Гнатом переглянулись с совершенно одинаковыми ухмылками. Всеславовыми. Волчьими.

Но цель была достигнута: тотализатор и вправду был совершенно честным, и ставок у тех, кто тащил из дому последнее, не брали. За этим следили Звоновы у́хари, торчавшие на торгу возле лавок, где принимали заклады, с делано скучавшим видом. Эти знали в городе всех и каждого, им было гораздо проще пресекать возможную лудоманию в самом зародыше, не допуская той жути, какая бывает в том случае, когда неуёмно азартные игроки встречаются с непомерно жадными и нечистыми на руку организаторами. Об этом Чародей Глеба предупредил отдельно, наказав бросить затею к чёртовой матери, если не удастся обеспечить её правильное выполнение. Но сын справился и с этой нетривиальной задачей. Сложив-таки решение из алчных иудеев, опасных бандитов и ещё более опасных нетопырей. И оно заработало так, как и было нужно.

Из мастерских, где сидели не разгибаясь засыпанные стружками резчики, старики, калеки-воины, сироты, на торжища потянулись подводы с плетёными коробами, в которых ехали наборы ледняков-хоккеистов. Выкрашенные в цвета команд-участниц. Швеи, ткачихи и красильщики в прямом смысле слова «зашивались», но в стягах, рукавицах и шарфах нехватки тоже не ожидалось. А новая придумка Глебова, который очень внимательно слушал всё, что я рассказывал про хоккей в моём времени, тоже всем понравилась. Народу — тем, что за малую цену можно было купить кусок кожи или ткани со знаком любимого отряда, да нашить его в три-четыре стежка́ на любую одёжу. Ткачам и кожевенникам — тем, что княжьи мастера и мастерицы выкупили у них за живые гривны все обрезки и остатки, какими сроду никто и никогда не торговал. Глебу — тем, что подконтрольная ему продажа шевронов приносила такие барыши, пересчитывая которые Одарка изумлённо ахала, а старый Третьяк начинал шептать сперва молитвы, а потом тут же, без паузы, слова от душеспасительных очень далёкие. Поражаясь в очередной раз тому, как умудрялся ученик его, княжич, которого ключник Полоцкий знал с младенчества, из любой рухляди, рванины, щепок и тряпок извлекать такой прибыток.