Они встали рядом — Роман, высокий, широкоплечий, в золотых одеждах, и Михаил, худенький, в простой тунике. Зал зааплодировал — неуверенно сначала, потом громче.

Роман поднял руку, призывая к тишине.

— Через месяц, — сказал он, — в Константинополь прибудет князь Всеслав. Союзник. Протектор. Спаситель. Его люди привезли нам лекарство, он прислал своих лекарей и учёных. Они остановили эпидемию на востоке и вот-вот прекратят её на западе. Великий князь, император северной державы, дал нам шанс выжить. И мы встретим его как героя, как друга. Как… — он помедлил, — как старшего брата.

Зал затих. Все поняли. Византия капитулировала. Но осталась жива.

— Подготовьте город, — продолжал Роман. — Чините дороги, украшайте дома́ и пристани, готовьтесь пировать. Всеслав должен увидеть: мы достойны его уважения. Мы — не побеждённые. Мы — союзники.

Он сел на свой трон, трёхметровый, золотой, с образом Христа Спасителя, с пурпурными подушками на сидении, с подлокотниками в форме застывших золотых львов, с балдахином и подножием. Михаил сел рядом на свой, высотой в его рост, со Святым Крестом на спинке, с красными подушками на сидении. Базилевс-автократор на золотом и пурпурном престоле по центру, и кесарь по правую руку от него, чуть ниже.

Два императора одной империи. Признавшей протекторат северного соседа. Ждавшей в гости Чародея.

Роман Диоген стоял на императорской пристани и смотрел на море. Рассвет, ранний и ясный, пусть и прохладный поутру, окрашивал воды Мраморного моря в золото и пурпур — цвета империи. Добрый знак, восход Солнца. Или последний — Византия тонет…

За спиной выстроилась гвардия — тысяча человек в парадных доспехах, начищенных до блеска. Справа стоял Михаил Дука, юный кесарь, в белой тунике с золотым шитьём, бледный, как всегда, но спину державший прямо. Слева — Никифор Вриенний, доместик схол, в полном боевом облачении. Дальше — сенаторы, епископы, стратиги. Весь двор, вся знать. Все, кто остался в живых после чисток, проведённых за несколько недель. Лявон, жуткий старший нетопырь Чародеев, отчитался, что скверна в столице ромеев уничтожена. Его слова подтверждали шесть мокрых кожаных мешков, красных снизу, что принесли его молчаливые демоны. Больших мешков, вместительных. Сперва Роман решил, что там, внутри, кочаны капусты, тыквы или арбузы, хоть и не сезон, вроде. А потом, заглянув и вздрогнув, понял, почему честность русских воинов славилась во всём мире. Потому что они не лгали. Никогда. Скверна в столице и впрямь была уничтожена. Вырезана, словно опухоль.

Ещё дальше, за оцеплением гвардейцев, толпился народ империи. Тысячи людей. Десятки тысяч. Они пришли на рассвете, заполнили набережную, площади, крыши домов. Они пришли увидеть чудо. Встретить спасителя.

— Государь, — тихо сказал Никифор, — они идут.

Роман прищурился, глядя на горизонт. Там, где море встречалось с небом, появились точки. Одна, две, пять, десять. Корабли шли строем — ровным, как на параде. Но это были не обычные дромоны или галеры.

— Господи Иисусе, — прошептал кто-то из сенаторов, — да что же это?

Корабли приближались быстро, и теперь их можно было разглядеть лучше. Они были длинными, с высокими бортами и мачтами, но состояли будто бы из двух одинаковых частей. Паруса — бело-алые, как кровь на снегу. Стяги со Святым Спасителем и громовым знаком Старых Богов на мачтах по бокам. И со знаком Всеслава над центральным, самым большим удивительным кораблём. Но странным было другое: корабли не плыли. Они летели. Приближаясь с невозможной скоростью, хотя ветер совершенно точно дул им навстречу — облака не могли обманывать. Или могли?

— Этого быть не может! Это ведь невозможно, государь, — выдохнул кесарь Михаил.

— Это русские, — ответил автократор Роман. — Для них, кажется, не существует ничего невозможного.

Лодьи русов неслись к берегу со скоростью, какой не видел и близко ни один византийский дромон. Ветер был слабый, он едва рябил воду бухты, но эти суда мчались, словно гонимые бурей, будто Эон, Эфир или сам Громовержец наполнял их странные угловатые паруса. На одном из носов центрального, шедшего первым, корабля стоял человек — высокий, широкоплечий, в доспехе, с длинными русыми волосами, побитыми сединой по вискам, развевавшимися на ветру.

— Всеслав Полоцкий, — проговорил Роман.

Народ загудел, как растревоженный улей. Кто-то кричал, кто-то молился, кто-то просто стоял, разинув рот. Корабли приблизились к берегу.

— Они же разобьются! Здесь у берега ме́ли, что они творят⁈ Стойте, безумцы! — понеслось из толпы.

Но корабли и не подумали слушаться. Они подлетели почти к самой береговой линии, будто споткнувшись… И продолжили движение. Медленнее, значительно. Но уже по прибрежной полосе, выходя на византийский берег следом за Чародеевым флагманом. Из-под белых шапок волн показывались колёса! В три ряда, деревянные, сдвоенные, по обе стороны от обеих частей корпусов, обитые, кажется, железом. Лодьи с шипением покидали одну стихию, с шумом и треском продолжая движение по другой, по суше.

— Колёса, — выдохнул Вриенний. — У них корабли на колёсах, как телеги, снова, как у Святослава!

— Буераки, — отозвался со знанием дела Роман. — Я видел рисунки, и торговцы из Болгарии и Фракии рассказывали. Корабли, которые могут идти по льду, по воде и по суше с невероятной скоростью. Но я думал, это сказки. И те были значительно меньше.

— Это двоераки, государь, — прошептал Михаил Дука, глядя на то, как величаво корабли выходят на берег. — Видишь, они будто из двух частей состоят. И они настоящие. Проминают песок, оставляют за собой следы. Это точно не сказки и не видения. Но, Господи Всеблагой, как же это?.. Это же невозможно…

Кесарь начинал повторяться. И это было неудивительно. Двоераки выходили прямо на песок, на камни набережной. Колеса грохотали, скрипели, но лодьи двигались, шли, словно живые существа. Первый двоерак остановился недалеко от императорской пристани. С него спрыгнули воины, десятка два, в невиданных чёрных матовых кольчугах, с секирами и мечами. Выстроились стеной.

Потом сошёл и сам Всеслав. С борта спустилась лестница, выраставшая на глазах: из короткой она превратилась в длинную, с резными ступеньками и точёными балясинами перил, сверкавших на Солнце так, будто они были сделаны из небесного света. Кольчуга на великом князе была не привычная, посеребрённая, а какая-то другая, тёмная, словно выкованная из ночи. Поверх неё был наброшен алый плащ, расшитый золотом и серебром. Но цвет его был тоже невероятен. Ткань будто меняла цвет, становясь то бордовой, как поздний закат, то ярко-красной, как горячая кровь, то переливаясь настоящим пурпуром, достойным величайших властителей мира. Всеславу будто даже цвета одного не хватало, мало было, ибо сам он был больше, чем одним из императоров. На поясе Чародея держались ножны с длинным мечом, рукоять которого, простая и потёртая, словно выбивалась из образа. И видно было, что рука Всеслава знакома с ней с детства и очень близко. «Наверное, легендарное оружие его предков», — подумал Михаил, вспоминая читанные им книги про подвиги древних героев. Этот, современный, выглядел в точности так, будто пришёл в явь с тех старых пергаментов.

Чародей спускался по трапу неторопливо, уверенно, как человек, которому принадлежит весь мир. За ним шла его семья. Жена — зеленоглазая красавица, с золотым венцом над платком, каким по их обычаям были убраны её волосы. У русов было не принято, чтобы на причёски замужних смотрели все, кому не лень. Одета она была богато, но как-то удивительно просто: длинное платье из тяжёлого синего шелка, расшитое серебром, на шее — нити ожерелий из крупного жемчуга. На сгибе левой руки великая княгиня держала младенца, завёрнутого в алое одеяльце. Переливавшееся на свету точно так же, как плащ отца. Будто тот оберегал младшего сына даже на руках у матери.