И когда баварцы проснулись, потянулись и пошли обычным утром по своим баварским делам, то очень удивились, не найдя на своих местах ни привычных менял, ни шустрых мальчишек-посыльных, на знакомых с детства лавок на торгу. Нет, сами лавки были. В некоторых даже сидели приказчики из местных. Но вот о том, куда делись все до единого иудеи из города за одну ночь — не знали даже они. Поползли слухи о том, что дело явно нечисто, и без колдовства точно не обошлось. К вечеру Регенсбург был встревожен и очень напряжён, от наместника императора с епископом, что заперлись во дворце, до последнего водовоза. Они, водовозы, кстати, напугались самыми первыми.

Огромный мост, гордость и стратегическое преимущество города, рухнул. Грянул майский гром, такой нежданный в феврале, и веселье покатилось по улицам. Но не сразу. Сперва отработали миномёты и снайперы. Епископский дворец рухнул, похоронив светскую и духовную власть в общей братской могиле. Собор устоял, но из двух пятнадцатиметровых башен, красивых и величественных осталась только одна. Ну, почти вся. Под прикрытием стрелков сперва из собора, потом из городской казны, а почти под утро и из тайных подвалов-казематов крепости вытащили всё золото и серебро. Много. Очень. Старый иудей, прежде чем отъехать на ПМЖ на Адриатическое побережье, раскрыл Корбуту секрет того, что именно таили неприметные каморки глубоко под крепостными валами. И, вновь удивив себя самого́, сделал это совершенно бесплатно, не выторговав ничего взамен. Опыт прожитых лет словно орал ему в оба глухих уха: Изя, с этими не до гешефта! Живым бы вырваться!

Удивив и этих репатриантов-релокантов, русские воины сопроводили их до дивных саней под парусами, в которых ждали другие русские воины. Они и доставили такую тьму народу до выбранных старейшинами городов. Где помогли разгрузиться и поселиться в не таких богатых, как прежние, но вполне уютных и безопасных домиках третьи русские воины. В Чехии, Венгрии и на берегу тёплого далёкого моря, за которым таился в ды́мке Вечный город Рим. Таился и дрожал.

Конечно, всё золото пере́ть домой никто и не думал, основную массу припрятали, передали с датскими, франкскими и венгерскими торговцами, часть оставили в попутных хуторках-крепостицах, вроде Ставрогнатово. В плане первым приоритетом по-прежнему значилось вернуться живыми, сохранив как можно больше мирного населения. Да, германского. Но мирного. И это тоже сыграло неожиданно на́ руку: в слухах, что не просто ползли по империи, а маршировали по ней стада́ми бешеных слонов, в этих краях сроду не виданных, отмечалось отдельно то, что русский Чародей и его демоны не воюют с простым людом. Они, в отличие от имперских, не вешали, не пороли кнутами, не били палками и не забирали последние гроши. И эти новости должны были со временем ударить по Генриху сильнее, чем известия о нападениях на Майнц и Регенсбург. Хотя тяжело было даже представить, что могло быть оказаться ещё хуже.

Из собираемого второй год золота у императора осталось меньше четверти. Свидетельства о долгах династии Салиев, хранимые богоизбранным народом десятилетиями, оказались утеряны. И даже думать было больно о том, кем они могли бы быть найдены. После пожаров на складах гарнизоны остались без броней и припаса, а торговцы — практически без штанов. Народ уходил из больших городов. Всех, не только тех, что подверглись нападениям. Многие тайком пробирались на восток, к ляхам и чехам, на север, к ваграм и датчанам. Князья, герцоги и графы отказывались приезжать на съезды. Ну а как тут не бояться, если враг умеет лить с неба огонь, рушить соборы и мосты, поджигать с четырёх сторон города быстрее, чем умелый арбалетчик успеет выстрелить трижды! Положение императора оказалось незавидным, если уж честно не сказать — плачевным.

Предпоследняя новость из Полоцка была от Глеба. Фризы собрали золото. Собрали и передали с дежурившими в их бухтах руянскими драккарами. И поклялись до лета вернуть на Русь всех, кого продали, и кто готов был воротиться домой по зову князя-оборотня. Глеб сообщал, что приготовил три пути, какими можно было включить фризов в нашу торговую систему. Но выбирать один будет только с отцом лично. И желал Божьей помощи.

Последней новостью был листочек, размером с привычный мне тетрадный, на котором были обведены красным карандашом крошечные ступня и ладошка. А внизу стояла приписка: «Возвращайся с победой, сокол ясный!». От знакомого почерка потеплело на сердце у Всеслава. От картинок защипало в глазах у меня. Точно такие же присылала в Кабул мама. Старший сын тогда жил в Союзе с ней. Мы с женой выполняли интернациональный долг. Она после каждого такого письма плакала всю ночь.

— Много, говоришь, добра у Генриха утянули? — спросил великий князь Корбута, откладывая листы. Перевернув лицом вниз, потому что от последнего я не мог отвести взгляда.

— Откуда у них, дикарей закатных, добро, княже? — развёл руками нелегальный разведчик. — Золото одно на уме. А теперь, я так мыслю, ни ума, ни золота.

— Верно мыслишь. С умом-то и прежде было негусто, а нынче, знать, и вовсе как отрезало, — задумчиво проговорил Всеслав. — Что ещё из важного поведаешь?

— От Свеновых да Фоминых подарочки спробовали, знатные! Как и додумались они только одно железо в другое пихать?

Видно было, что подробностей технологического решения наши чудо-кузнецы и металлурги не раскрывали даже знакомым. А вот о том, откуда у них взялась мысль, как переставить буераки на колёса и сделать так, чтобы вся эта городьба могла ездить, не ломаясь на каждой кочке и первом повороте, Чародей знал прекрасно. От меня. Поэтому и оси были стальными, а не деревянными, и втулки колёсные со стальными вкладышами, и сами колёса красовались блестящими железными спицами, что сливались в серые круги на скорости.

— И быстро, говоришь, катят те подарочки? — заинтересованно уточнил великий князь.

— Ну, с коньками-то не сравнить, понятное дело, но по ровной дороге даже на лёгком ветерке выходит быстрее, чем на тройке, — уверенно ответил Корбут. — А ведь их ни поить, ни кормить не надо, отдыха не требуют, пока кормчие-водители не устанут. И чин-набор невелик, и дел-то всего: колпак снял, войлочный бублик вынул, жиром залил — и едь себе дальше!

Да, это было важно, и это со Свеном и Фомой обсуждали дольше всего. Буераки должны были получаться элементарными в обслуживании и неубиваемыми, как нетопыри. Так появлялся хоть какой-то экономический смысл в их массовом производстве. Потратить столько редкой в этом мире и дорогой стали на игрушку могли себе позволить очень немногие. Всеслав мог. Но только потому, что был уверен в том, что это не игрушки. И рейд на Булгар, ставший Великой Казанью, смелые ожидания оправдал полностью. А теперь, имея возможность быстро заменить стойки с полозьями на колёсные, мы могли себе позволить при необходимости воплотить и Гнатову мечту: подкатить с шиком под стены Царьграда и обрадовать ромеев из миномётов. Вот только необходимость та должна была отпасть со дня на день. Если, конечно, не выяснится внезапно, что прибрежный лёд не дотягивался ни до Одессоса, ни до Деултума. И что Ставр с Рысью будут вынуждены работать по другим вариантам. А их оставалось всего два: подойти на расстояние гарантированного поражения на лодках или пешком. И оба они виделись нам со Всеславом сейчас крайне неудачными.

Волнение выдавать было нельзя. Поэтому Всеслав был собран, сдержан и сух сильнее обычного, гораздо сильнее. Это замечали даже те, кто знал его давно, как те же Вар, Тит или Корбут. И все они прекрасно понимали князя. Именно его волей умчали в ночь воины, без дозора, без разведки, по чистому ледяному полю, где и не спрячешься никак, приди нужда. Ясно, что догнать буераки было не под силу самым резвым жеребцам. Ясно, что долететь до них, шедших далеко от берега, не смогла бы самая меткая стрела. Но легче с того не было. Волей князя воины ушли в ночь, в ту сторону, где из друзей были только ветры, Стрибожьи внуки, да Дед-Солнце. И надежда была вся только на себя самих. А ещё на удачный расчёт и колдовские придумки Чародеевы.