— Прикрыть огнём! — рявкнул Чародей, выдернув, кажется, фразу из моей памяти, из какого-то старого военного фильма.

Десяток буеров по взмаху Тита рванул вперёд. С него уже щёлкали тетивы Яновых. Не часто, но в них сомнения не было ни малейшего. Это мы со Всеславом могли ни черта не различать в клубах дыма и оседаашей пыли. Латгалы стрел и болтов зря не тратили никогда. Со всей уверенностью можно было утверждать, что каждый чёрный хвостовик сейчас торчал из грека. С вероятностью процентов девяносто пять — из мёртвого.

Саночки почти подлетели к началу уклона, где берег уходил наверх, когда Тит гаркнул:

— Выстрел!

На этот раз зажать уши, пригнуться и разинуть рты у всех вышло вполне синхронно. И воздух снова разорвал надсадный вой. А на стене и сразу за ней загрохотало.

Через борта в буераки закинули двоих, за кем тянулись заметные кровавые следы ещё по склону. Остальным швырнули верёвки с петлями и развернулись одновременно, почти не потеряв скорости. Над дальними саночками, грузившими раненого, взвился жёлтый флажок.

— Тит, дорогу дальнему борту! Вар, набор! Готовимся к отходу! — отрывисто скомандовал Всеслав. Или я. Некогда было разбираться.

Перекидывали «трёхсотого» с умом, осторожно, держа за четыре угла шкуру, которая могла быть по необходимости подстилкой, по́логом или мешком для сбора трофеев. Или носилками, как сейчас. И снизу с неё капало. Наш штабной буерак уже ощутимо дрожал — парус был развёрнут, и на месте нас держали только железные клыки стопоров.

— Уходить… Конюшни рванули не все, — еле слышно прохрипел боец.

Я узнал его, конечно. Он был на инструктажах, что проводил перед выходом Ставр. Па́лом его звали за огненно-рыжие волосы и взрывной характер.

— Всем — ходу отсюда! — бросил через плечо Чародей, срезая красную мокрую холстину маск-халата. Бывшего изначально белым. И едва не упал, когда саночки припустили с места рывком. Вар удержал.

— Батюшка… князь! Сладили… Всех вывел, — хрипел, пуская багровые пузыри, ратник. Точно, десятником был именно он.

— Молчи, Пал! Береги силы. Ладно всё сделали, братцы, геройски. Теперь за малым дело — домой добраться, пожрать от пуза и в бане попариться! — всегда, абсолютно всегда самые простые и самые идиотские предложения в таких ситуациях для отвлечения раненых работали лучше всего. Сработало и на этот раз. Ратник открыл удивлённо мутные от кровопотери глаза, хотел было что-то сказать, но не успел. Потерял сознание.

Святовитов дар работал, как и прежде. И опять я не мог поручиться, был он благодатью или проклятием.

Верхняя правая лёгочная вена была почти перебита. В плевральной полости полно крови. Входное отверстие под ключицей, выходного нет, и судя по направлению хвостовика стрелы, она либо упала на него отвесно сверху, либо прилетела в лежачего. Это было больше похоже на правду, навесом пробить кожух и кольчугу под ним вряд ли вышло бы. Но как тогда он после ранения ходил и ехал на лыжах? Да ещё как ехал-то. Хотя, в бою и не такое бывает.

Без дара «увидеть» что наконечник остановился, на палец не дойдя до диафрагмы, я бы смог, только вскрыв грудную клетку. Легче от этого знания сейчас не стало. Особенно когда буер подпрыгнул на какой-то неровности, и железо внутри живого пока Пала на моих глазах сдвинулось чуть ниже, ближе к кишечнику. Голова его в это время мотнулась из стороны в сторону так, как у живых не бывает. Остановить сани? Провести операцию, дожидаясь, пока обещанная конница соберётся и догонит? Тут дел явно не на час. А со мной кроме этого двести одиннадцать душ здесь, да одна из них — сына султана. А, ошибся. Со мной — двести двенадцать.

— Вар, троакар, чашку. И шовный сразу придумай как уложить, чтоб не сдуло, — велел я.

Тит на руле сдвинул чуть ноги и явно старался не смотреть лишний раз на то, что происходило под ними. Вокруг летели буераки, будто взяв наш санитарный борт в коробочку, прикрывая телом. Как в Баграме. Как в Герате. Как в Ханкале. Помирать самому и хоронить своих прежде смерти Всеславу не давали разом долг, вера и ярость. Я так и вовсе права не имел на такое. Я единственный мог хоть что-то сделать для того, чтобы Пал вернулся домой не в «цинке». Или в чём тут сейчас…

Очередная кочка и очередное движение наконечника в теле, при том, что хвостовик я крепко держал, выбили все лишние мысли из головы. Движение ладони над грудью. Точно, проморгал! Древко стрелы было сломано где-то между третьим и четвёртым ребрами. Разглядев это, левой рукой тут же потянул то, что старался удержать. Вслед за деревяшкой потекла и кровь, тёмная будто густая.

— Вар, качай!

В руках телохранителя появился тот не то мешок, не то кузнечный мех, только поменьше, каким качали воздух тем, кто разучился вдруг дышать. А ещё с его помощью получалось отсасывать кровь из полости, если не очень много. Только вот у нас было очень.

Когда скальпель побежал по груди, Пал дёрнулся и открыл глаза.

— Спи. Сказал же — потом поговорим, в бане! — отмахнулся я, зная, что Всеславов гипноз и Святовитов дар сработают вне зависимости от того, какую именно ахинею я буду нести. И ратник уснул. Точнее, отключился.

Спавшееся лёгкое здорово мешало, и работать в ране между рёбрами тоже было неудобно. Но мы с великим князем давно условились: делать всё, что можно, всеми имеющимися силами. А «неудобно», как говорил мой младший, много чего другого. Например, на потолке спать неудобно — одеяло спа́дывает.

Шить на ходу было ещё хуже. Как, наверное, в пододеяльник заправлять то самое одеяло, что на потолке. Но руки знали и помнили, и инструмент на сей раз был не в пример лучше того, какой нашёлся позапрошлой осенью на залитом кровью насаде, там, где в Днепр впадала Почайна. Поэтому и вену сшил, и дренаж поставил, пусть и не очень быстро и не очень чисто. Но Пал жил, и это было главное.

— Укрыть тёплым, до завтра не кормить. А потом кормить, но помалу, для памяти, чтоб не разевал варежку в другой раз, когда стрелы вокруг летают! — за фальшивым раздражением я скрывал усталость. Кто имеет желание оперировать в транспорте на полном санном ходу — откажитесь сразу. Ничего хорошего в этом нет, честное слово.

— А чего стоим? — как всегда бывало, всё, что происходило вокруг, отошедшее далеко на второй план во время операции, начинало потихоньку возвращаться.

— Та-а-ак ты лежа-а-ать не сказал, кня-а-аже, вот и стои-и-им, — безразлично протянул Ян, привычно цепко оглядывая окрестности.

Роман Диоген сидел на троне в Большом дворце Константинополя, слушая доклад дромологофета, чиновника, отвечавшего за имперскую почту, о состоянии дорог во Фракии, и думал о том, что его держава медленно умирала. Как старик — по частям. Сначала отнимаются ноги, потом руки, потом разум. Италия ушла к норманнам — ноги. Анатолия горит под копытами сельджуков — руки. Скоро ли черёд дойдет и до головы, до столицы?

Зал был полон. Сенаторы в белых тогах с пурпурной каймой, стратиги в парадных доспехах, епископы в высоких золотых митрах. Все чинно, все по установленным веками правилам, бывшим незыблемыми, как сама империя. Византия умирала, но делала это красиво, с соблюдением всех церемоний, принятых на протяжении столетий.

Логофет что-то говорил о мостах, о разливах рек, о необходимости и стоимости ремонтных работ и затратах на обслуживание… Роман слушал вполуха. Мосты? Какие, к дьяволу, мосты, когда всё разваливается? Помогут ли тут мосты…

Двери распахнулись.

Это было первое нарушение протокола. Двери тронного зала не распахивают. Их открывают важные и статные слуги-привратники, медленно, торжественно, после троекратного удара жезлом о мраморный пол.

Но эти двери распахнулись. Одна створка, но с грохотом, как от двух. Будто тараном ударили.