— Ты меня больше так надолго не оставляй одну, Славушка. А ну как, оборони Боги, привыкну да во вкус войду? — винилась Дарёна мужу, гладя его по руке. А у самой в глазах знакомые чертенята плясали.

— И что, прям вошла во вкус? — с притворной опаской уточнил великий князь.

— Ты знаешь, почти. Прям не возьму в ум, что и сделать, — с не менее притворным раскаянием, призналась она.

— Есть у меня задумка одна, Дара-Дарёна, Солнцем озарёна, — задумчиво проговорил Чародей, пряча искры под ресницами. — Глянь-ка, Юрка заснул ли?

Сын, нагулявшийся за день, насмотревшийся и наслушавшийся всякого-разного, наигравшийся фигуркой здоровенной горбатой кобылы со странным названием «верблюд», вырезанной искусно из драгоценной слоновой кости, что батька привёз ему из похода, крепко спал в Рогволдовой бывшей люльке. А я тут же взмыл на конёк крыши княжьего терема над спавшим городом. Где впотьмах радостно обсуждали что-то гулким шёпотом здоровенные тёмные фигуры Ждановых. Им с гульбищ и крыш вторили протяжно Яновы, которых было еле видно. И Гнатовы, которых привычно видно не было вовсе.

К заутрене вышел весь город, как и вечером навстречу победителям.

Было ещё совсем по-зимнему темно, когда потянулись к Софии люди. Шли они неспешно, неторопливо, выходили заранее, зная, в какое время открываются врата храма. Открываются настежь, для всех и для каждого. В Полоцке сроду не бывало такого, как в Киевской Софии при ромейских митрополитах: здесь крепкие священники с чёрными глазами и лицами бандитов не принимали щедрые пожертвования для того, чтобы провести за руку воздавшего подаяние ближе к алтарю, ближе к великокняжеской семье. Народ сам знал, что всех вместить приделы церкви не могут. Знал и то, что слова проповеди отца Ивана будут слышны не только тем, кто стоял поблизости и видел его своими глазами. Речь его, как и слово Божие, была доступна и понятна всем и каждому, и внутри, и снаружи. А с посещением служб всё как-то само собой установилось по-старому, по-правильному, едва только завидели люди при первой давке, возникшей на ступенях дома Нового Бога тех, кто всю немыслимо долгую жизнь служил Старым. Говорили, сам Велимир Старый, главный старейшина этой земли, тот самый, что помог нам со Всеславом в тот раз изловить лихозубов в Полоцке, был тогда на площади. Вроде как сам он и велел людям следить, чтобы ходили от каждой улицы, от каждого конца, с каждой слободы горожане во храм по очереди. И сами за той очередью следили, сами о ней помнили. С той поры так и повелось. И ни единого раза не бывало ни ссор, ни скандалов. Тех, кто хотел попасть в церковь вне очереди, «зайцем», свои же соседи разворачивали обратно. И две полных седмицы не пускали на порог вовсе. Мужикам ещё и наподдать могли, для убедительности.

Службу отстояли чинно, прослушав молебен отца Ивана во славу русского оружия и воев Всеславовых. Были там и моменты, касавшиеся мировой политики, западных и южных «партнёров», что вконец оскотинились и отчаялись по-людски жить да воевать, раз подсылают к детям да жёнам бесов лихозубых. Раз их же нанимают для того, чтобы самого́ князя-батюшку извести́ тайно, подло, негодяйски. Когда в толпе прихожан один за другим стали раздаваться бабьи всхлипы и плач, Чародей качнул бородой, давая понять патриарху, что пора закругляться. Тот возвестил о том, что волею Господа нашего и Богов Старых не бывать никогда такому, чтоб на Руси зло побеждало, и отпустил всех с миром в ясный белый день, на бодрящий морозец, на площадь перед Великой Софией. Где давно уже не раздавался перестук топоров, не звучали песни мастеров. Где вовремя сладили всё для привычного уже пира на весь мир. На которых сиживали за длинными столами, лучами Солнца расходившимися от высоких белых ступеней, мужья и жёны, старики и дети, полочане, киевляне, новгородцы, латгалы, древляне, степняки… Все, жившие на землях русских и союзных, обведённых на громадной карте стенгазеты алым и зелёным. И друзья с тех краёв, что были за теми лентами. Пока за.

Толпа нарядно, празднично одетых горожан покидала приделы храма. Кланяясь стоявшему ближе к выходу Буривою. Великому волхву, стоявшему во храме Белого Бога, одном из трёх крупнейших на Руси. Названных в честь римской мученицы Софии.

Я посмотрел как-то давно в памяти Всеславовой историю той женщины, что приехала в Рим то ли в гости, то ли помолиться, с тремя дочками, Верой, Надей и Любой. Не знаю, чем уж не угодили они императору Адриану, как вообще вышло так, что попали они на глаза ему и его людям? Что было в голове того са́мого императора, которого современники и потомки-историки называли одним из пяти хороших императоров величайшей из держав мира? Как и всегда в историях, очевидцем которых не был, выводы я делать поостерёгся. Хватало и выходившего в сухом и непредвзятом остатке.

Властелин мира велел мелко нарубить, а после изжарить трёх девочек, девяти, десяти и двенадцати лет от роду. После того, как те отказались отринуть веру во Христа, в какой воспитала их мать*. Которая погоревала некоторое время на маленьких могилках да и померла вскоре. А добрый и мудрый римский народ, падкий до сенсаций, как и любой другой, в любом известном мне времени, решил почитать покойниц великомученицами и святыми за кротость, крепость веры и такое актуальное непротивление злу насилием.

* для тех, кто не в курсе — Страдание святых мучениц Веры, Надежды и Любви, и матери их Софии:

https://azbyka.ru/otechnik/Dmitrij_Rostovskij/zhitija-svjatykh/796

Как и следовало ожидать, у Буривоя было своё ви́дение вопроса. С его слов выходило, что погрязший во блуде и разврате «хороший император» воспылал страстью. К кому именно — история, слава Богам, молчала, а старый волхв только плевался и ругался нехорошими словами. Но поведал, что разумница Милослава, жена Боригне́вова с земель Поднепровья, жила во граде латинском после того, как умер там от старых ран муж её, верой и правдой служивший Траяну, повелителю прежнему. Земляки предлагали вдове вернутся на отчие земли, да отказалась та, решив, что ровные и чистые каменные светлые улицы лучше для дочек, чем родная глушь. А ещё тёплое море рядом. Старшая её, Верея, плохо зиму и холод переносила, кашляла, задыхалась, астма, видимо. А у Любавы, младшей, короста по телу без морской воды начиналась — экзема, псориаз, диатез — поди знай теперь? И ладно бы жила, растила б дочек, кабы не взялся смущать её поп один тамошний…

Мы тогда со Всеславом на привычном ночном «надкроватном» заседании порешили ничего про эту историю не думать. Принять на веру и запомнить до поры. А то и сына́м при случае рассказать, как очень по-разному могла звучать в устах, исповедовавших разные учения, одна и та же сказка. Про женщину с тремя малыми дочками. Про четверых мёртвых иноземок, силе и стойкости которых поражались современники. И которых, не в силах предать забвению, возвели в ранг святых последователи тех современников. Сделав так, чтобы в честь них, замученных и поруганных, взялись строить дети и внуки величественные и чудесные храмы Белого Бога. Чтобы в них прославлять Его премудрость.

Мысли об этой старой, бесконечно старой истории, давно курсировали где-то на очень заднем плане. Но воспоминания о плаче вдов и сирот на недавней службе заботливо выставляли их всё ближе и ближе. И твердели скулы великого оборотня-князя. И крепче сжимала его ладонь в своей Дарёна, всё чаще заглядывавшая с тревогой в потемневшие осенним хмурым небом родные серо-зелёные глаза.

— Слушай меня, добрый люд славного и вольного Полоцка. Хотел я похвалиться вам победой нашей давешней. Хотел рассказать ладно да красно о том, как наказали мы супостата, в который раз. Как повергли во прах города его, дома высокие-каменные, мосты широкие, лабазы да склады, хранилища военные, как потопили кораблей без счёту, — начал Всеслав. Когда за спиной в третий раз, как третий звонок, покашлял начинавший волноваться за хмурого друга Рысь.