Мы с коллегами, что собрались на внеочередной саммит расширенным донельзя составом, наблюдали это с гульбища-галереи, куда выходили время от времени по очереди или все вместе, когда го́ловы отказывались уже соображать. Мирные картины в открытых настежь воротах заставляли задуматься ещё крепче, но на морозном воздухе, под ярким, совсем весенним Солнцем, это получалось как-то лучше.

И Генрих, жестокий правитель западных земель, кошмар и ужас Святого Престола, молча задумчиво глядел на то, как бережно держал на руках его воин в пластинчатой броне курносого малыша, у которого золотистые кудряшки выбивались из-под шапки. Говоря на своём жутком наречии, но как-то удивительно нежно и ласково, о том, что у него дома, в Аахене, сынок точь в точь такой же, только чуть-чуть ростом поменьше. Румяная баба, мать фотомодели, увлечённо мусолившей медового сокола на палочке, кивала с пониманием. Её муж, отец кудрявого мальца, обнимал жену, глядя на немца не над стрелой, не замахиваясь мечом. И расходились они донельзя довольные друг другом, беззлобно подшучивая над здоровенным железным рыжим громилой, что утирал слёзы, с улыбкой глядя на портрет, повторяя: «Фриц, ду бист майн Зонненшайн».

* Fritz, du bist mein Sonnenschein (нем.) — Фриц, ты моё солнышко

Да, опять выходило так, будто и город, и люди в нём, и вся земля взялись помогать Чародею строить тот мир, о котором так долго размышляли и спорили мы с ним в ночных «надкроватных» посиделках, о котором они говорили с Дарёной. И тут явно не обошлось без тех самых Богов, которых наши игры здесь, внизу, судя по всему, продолжали забавлять.

Михаил Пселл сидел в приёмной зале витебского дворца и чувствовал себя оскорблённым. Его, великого философа, советника императоров, автора трактатов, которые изучали в лучших школах Константинополя, заставили ждать! Два часа, как какого-то мелкого купца! Одно радовало: цель посольства достигнута и нет больше нужды катиться на этих отвратительных санях, сидя закутанным по самые брови в дикарскую шкуру огромного медведя, и смотреть изо дня в день на конскую задницу перед собой. И если б только смотреть! Путешествие не сделало лучше характер мыслителя, который и так-то был не самым мягким.

Зал был просторный, но грубый. Стены бревенчатые, пол из плах, лавки, покрытые этими вездесущими шкурами. Никакой мозаики, никакого мрамора, только древесина и мех, проклятые дикари! Но некоторые шкурки выглядели вполне симпатично, дорого.

Наконец двери открылись. Вошел тот высокий старец, что вёл утреннюю службу во храме. Странно, храмы у них чудесные, светлые, иконы писаны вполне по-человечески. Зачем надо было переводить божественные строки Святого Писания на их примитивную речь?

— Князь примет тебя, — сказал он сухо. — Но будь краток, посланник. У него много дел.

И развернулся, махнув рукой, призывая следовать за собой. Как собаке! Пселл сжал зубы и пошёл следом.

Всеслав сидел на лавке позади длинного стола, по центру. Свет из окон за его спиной резал глаза учёному, политику и идеологу византийской империи. Слева и справа от него сидели важного и опасного вида мужчины и парни. Не дворец правителя, а вертеп разбойников, головорезы одни! Нужно было требовать от Иоанна больше золота, кто же знал, что посольство окажется таким долгим. И таким страшным.

— Михаил Пселл, — голос Чародея был холодным. — Философ, советник императоров, автор трактатов, в которых ты называл меня «варваром», «схизматиком» и «выскочкой». Я не путаю?

Пселл побледнел. Откуда он знает?

— Великий князь, я…

— Молчи, — Всеслав чуть досадливо поморщился и качнул головой. — Ты приехал сюда от клана Дук. От императрицы Евдокии и кесаря Иоанна. Приехал предложить мне сделку. Земли, золото, контроль над проливами. Я ничего не забыл упомянуть?

— В-в-всё верно, великий князь, — Пселл попытался взять себя в руки. — А ещё карты всех пограничных и внутренних укреплений и военных баз. Мы предлагаем тебе мир. Взаимовыгодный союз, подкреплённый династическим браком. Михаил, сын императрицы Евдокии, женится на твоей дочери. И их дети…

— Их дети были бы бастардами, — перебил Всеслав. — Потому что Михаил не будет императором. Роман Диоген останется на престоле. А ваша привычка женить чужих детей без спроса и согласия мне очень не по нраву, философ.

Пселл отступил на шаг.

— Вот странное дело, философия — «любовь к мудрости». Чего ж ты, посланник, власть и деньги-то так сильно любишь тогда? Доносы на друзей пишешь, чтоб к трону поближе встать, стишки эти ваши льстивые, как их…

— Панегирики, — прогудел седобородый патриарх.

— Вот их, да. Ты же изучал точные науки, знаешь учения Прокла, Аристотеля, Платона. Куда ж тебя во дворцы-то потянуло, сидел бы себе в монастыре, — Всеслав поморщился едва ли не брезгливо.

А Пселл сделал ещё шаг назад, но не удержался на ногах, будто запутавшись в них. Он явно не ожидал подобного поворота дискуссии и готов к нему не был. Как не был готов и к тому, что какая-то неведомая сила удержала его над полом за шиворот, как щенка, а после усадила на лавку возле стены. На одну из бесчисленных драгоценных шкур. За такую можно было бы выручить в Константинополе с десяток золотых номисм. А если пошить из них накидку, лучше женскую, то за неё дали бы сотен семь-восемь, не меньше. Михаил понимал, что думал совсем не о том, о чём следовало бы, но, кажется, впервые в жизни не мог заставить себя не то, что говорить красиво и убедительно, но даже переключиться на другую мысль.

— Ладно, это вопрос, как вы говорите там у себя, риторический, — продолжал поражать невозможными знаниями невероятный дикий князь диких русов. — Пока же, дабы соблюсти приличия, я представлю тебе тех, кто присутствует сейчас за этим столом. Тех, кто слышал, как ты, Михаил Пселл, предлагал мне купить у тебя то, что тебе не принадлежит и то, что я могу получить даром. Как обещал раскрыть военные секреты твоей Родины, обрекая её на завоевание и падение. Как советовал мне отдать дочь замуж за сопляка, которого ни я, ни она не видали ни разу!

К концу фразы голос Чародея начал будто бы двоится, словно деревянные стены стали вдруг каменными, а светлый зал превратился в тёмную сырую пещеру. Это было страшно. Посланник династии Дук дрожал, сидя на лавке, механически поглаживая мягкую кунью шкурку, которую положил на колени, сам того не заметив. Вид у него был такой, что меня, как врача, не мог не встревожить.

«Надо бы повременить малость, друже. А то он так до второго акта пьесы не дотянет у нас», — шепнул я разошедшемуся не на шутку Всеславу. Хотя и сам, говоря откровенно, эмоции его разделял полностью, и как отец, и как воин. Но врачом оставался по-прежнему.

«Падла, вот же взбесил! И сидит, святая простота, шкурку теребит, тьфу! Хоть бы путного кого прислали, а то и поругаться-то всласть не с кем — рыкнешь чуть, а под ним уж лужа, сидит, дрожит!», — переводя дух, ответил великий князь. Но этого, разумеется, никто не услышал, кроме меня.

— Справа налево от тебя, посланник, сидят и смотрят на представителя «великой Византии», — начал перечислять Всеслав, чуть успокоившись, — король Венгрии Шаламон, мой двоюродный брат. Короли Чехии и Польши, Вратислав и Болеслав, мои побратимы. Император Генрих Четвёртый Салий, мой дорогой гость и друг.

Философ рывком отпрянул назад, но стена была близко. Звук, с каким соприкоснулись учёная голова и сухое дерево, судя по улыбкам, порадовал многих.

— Дальше, по правую руку от меня, Шарукан, великий хан Великой Степи, мой брат. За ним — хёвдинг Норвегии Олаф Харальдсон, ярл Швеции Хаген «Тысяча Черепов» и сын конунга Дании Харальд Свенсон, мои родичи и братья по оружию. И каждый из них слышал тебя. А тем из них, кто знает вашу речь не очень хорошо, перевёл твои и мои слова отец Иоанн, патриарх Полоцкий и Всея Руси, обучавшийся слову Божию и прочим наукам на горе Синай и в вашем хвалёном Студийском монастыре.